Когда женщины ушли укладывать ребенка, а отец задремал в кресле, мы с Фомой остались за столом с графинчиком наливки.

— Ну, рассказывай, Фома, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Как там Уваровка? Стоит?

— Не просто стоит, Егор Андреевич, — Фома огладил бороду. — Цветет.

Он начал доклад, и я снова поразился его деловой хватке.

— Стеклодувня работает в три смены. Митяй, дай бог ему здоровья, наладил выпуск этих твоих… ампул. Тысячами шлем. Ричард доволен, говорит, бой стекла при перевозке почти исчез, как мы телеги на ремнях подвесили.

— А сталь?

— И сталь идет. Строгановские мастера, что решили у нас остаться (без уловок Дарьи не обошлось — теперь она замужняя), народ ушлый, но работящий. Тигельная печь гудит. Мы теперь не только ножи, мы инструмент медицинский начали делать. Скальпели, пинцеты. Ричард чертежи дал. Говорит, такой стали даже в Лондоне не сыскать. Острая, зараза, волос на лету режет.

Фома помолчал, пригубил наливки.

— Теплицы расширили. Зима нынче лютая была, но у нас под стеклом лето. Огурцы, лук, зелень. В Москву возим, в ресторации. Деньги, Егор Андреевич, лопатой гребем. Я уж думаю, не построить ли нам в деревне школу? А то в старой избе детей учим…

— Строй, — кивнул я. — И лечебницу тоже нужно. Людей беречь надо.

— Бережем. Народ к нам тянется. Из соседних деревень просятся, даже беглые бывают. Но мы строго: с документами или с поручительством. Дармоедов не держим.

Я слушал его спокойный, уверенный голос и чувствовал, как отпускает напряжение. Там, на Западе, была война, нервы, провода, натянутые как струны. А здесь — жизнь. Созидание. То самое, ради чего я и тянул эти провода. Чтобы вот такие мужики, как Фома, могли растить хлеб и варить сталь, не боясь, что завтра придет враг и все сожжет.

— Спасибо тебе, Фома, — сказал я искренне. — Ты мне тыл держишь крепче, чем любой генерал.

— Да мы что… Мы люди маленькие, — смутился он. — Наше дело хозяйское. Вы главное там, с французами этими, разберись. А то бабы боятся. Жонка моя вон, как услышит про войну, сразу крестится.

— Разберемся, — пообещал я. — Для того и не сплю ночами.

Следующие несколько дней пролетели как один миг. Я отсыпался. Я гулял с Машей по заснеженному саду. Я играл с Сашкой, который наконец-то привык ко мне и теперь радостно бежал ко мне, стоило мне появиться в дверях.

Я видел, как счастливы мои родители. Отец, который когда-то проклинал меня за «мезальянс», теперь вел долгие беседы с Фомой о видах на урожай и ценах на лес. Матушка учила тёщу вышивать бисером, а та в ответ делилась секретами засолки грибов.

Это был странный, но удивительно гармоничный симбиоз. Два мира, которые никогда не должны были пересечься, встретились в моем доме и срослись вокруг маленького Александра Егоровича.

Но время неумолимо. Телеграф в кабинете начал выстукивать тревожные сообщения.

В Москве ждали. Каменский требовал отчета о формировании корпуса. Земцов жаловался на перерасход средств в Подольске. Николай телеграфировал из Витебска, что эскизы формы готовы и он ждет утверждения.

Пора.

Вечером накануне отъезда я сидел в детской. Сашка спал, раскинув ручки. Маша сидела рядом, прижавшись ко мне.

— Завтра? — тихо спросила она.

— Завтра, родная. В Москву.

— Надолго?

— Не знаю. Пока не закончим. Пока линия не дойдет до границы.

Она посмотрела на меня. В глазах стояли слезы, но она улыбалась.

— Мы будем ждать. Мы с Сашкой, и родители… Все мы. Ты только береги себя, Егор. Ты у нас один. И у России, кажется, тоже.

Я обнял её, чувствуя тепло и покой, которые давала мне эта женщина.

— Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Система имеет инерцию, Маша. А моя инерция всегда направлена к вам.

Утром сани уже стояли у крыльца. Захар грузил сундуки. Фома деловито проверял упряжь.

Я поцеловал спящего сына, обнял родителей, поклонился в пояс теще с тестем.

— Ну, с Богом, — сказал отец, перекрестив меня.

Я сел в сани. Лошади рванули с места, поднимая снежную пыль.

Я не оглядывался. Я знал, что они стоят на крыльце и смотрят мне вслед.

Впереди была Москва. Подольск. Смоленск. «Инженер» с его шпионами.

Маршрут я проложил не как обычный путешественник, стремящийся добраться из точки А в точку Б по кратчайшей прямой. Мой путь лежал зигзагом — от одной ретрансляционной станции к другой. Мне нужно было не просто вернуться в строй, мне нужно было лично пощупать пульс той системы, которую мы создали. Убедиться, что артерии не забиты тромбами лени или страха.

Первая станция ждала нас всего в пятидесяти верстах от Тулы. Это была простая изба, выделенная местным старостой, но над крышей гордо торчала мачта с изоляторами, а внутри, я знал, гудела жизнь.

Мы подъехали к ней, когда солнце уже клонилось к закату.

— Жди здесь, — бросил я Захару, спрыгивая с саней в рыхлую кашу.

Внутри пахло кислым запахом гальванических элементов и дешевым табаком. Дежурный телеграфист, совсем юный унтер-офицер, при виде меня вскочил так резко, что чуть не опрокинул стул.

— Сидеть! — гаркнул я. — Докладывай обстановку.

— Егор Андреевич! — голос парня дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Канал чист. Помехи минимальные. Депеш особой важности за последние три часа не поступало. Кроме одной…

Он замялся, метнув взгляд на аппарат, словно тот был живым существом, способным укусить.

— Ну? — я подошел к столу, снимая перчатки. — Что за депеша?

Унтер протянул мне узкую бумажную ленту, уже отрезанную и подклеенную к бланку.

— Лично вам, господин полковник. Пришла десять минут назад. Шифровка по каналу «Зенит».

Я взял ленту. Сердце пропустило удар. «Зенит» — это был личный код Ивана Дмитриевича. Канал, который использовался только в крайних случаях.

Текст был коротким. Рубленым. Как удар хлыста.

«Начинаем захват. Мои люди ждут Вас в Подольске. Без самодеятельности. И. Д.»

Я перечитал сообщение дважды. Буквы плясали перед глазами.

Захват.

Значит, они нашли его. Нашли «Инженера». Или Берга, как он себя называл. Того, кто скупал гуттаперчу, кто знал про вулканизацию, кто прислал мне тот проклятый портсигар с посланием из будущего.

«Без самодеятельности».

Я усмехнулся. Иван Дмитриевич знал меня слишком хорошо. Он понимал, что, узнав о местонахождении моего «коллеги», я захочу рвануть туда и посмотреть ему в глаза. Спросить: «Кто ты? Откуда? Зачем ты здесь?»

Но приказ есть приказ. И здравый смысл подсказывал, что глава Тайной канцелярии прав. Берг — не просто изобретатель-конкурент. Он шпион, диверсант, и, возможно, убийца. И брать его должны профессионалы, а не инженер с револьвером в кармане.

Я скомкал ленту и сунул ее в карман.

— Всё в порядке, унтер, — сказал я, заметив, как напряженно смотрит на меня парень. — Обычная служебная переписка.

Я прошелся по тесной комнатке, заглянул за ширму, где стояли батареи.

— Кислоту когда меняли?

— Вчера утром, господин полковник! По графику! Плотность проверена!

Я подошел к банкам. Электролит был прозрачным, пластины чистыми. Никакого белого налета сульфатации. Клеммы блестели, смазанные жиром.

— Журнал покажи.

Парень метнулся к столу, подал мне амбарную книгу. Я пролистал последние страницы. Записи велись аккуратно, почерк четкий, время проставлено до минуты.

— Молодец, — я вернул журнал. — Службу знаешь. Если кто спросит — я здесь был, проверку провел. Замечаний нет.

— Рад стараться!

Я вышел на крыльцо. Ветер усилился, швыряя в лицо мокрую крупу.

Внеплановая проверка показала, что система работает. Но теперь эта система гнала меня вперед быстрее, чем любой приказ Каменского.

— В Подольск, Захар, — сказал я. — И гони так, будто за нами черти гонятся.

Захар, который по моему тону понял, что шутки кончились, лишь коротко кивнул и подобрал вожжи.