Через неделю я вернулся в Вязьму. Николай и Фёдор уже ждали меня там.

— Ну как? — спросил я.

— Наладили, — устало сказал Николай. — Листьев уехал. Заместитель его, капитан Сомов, оказался толковым мужиком. Просто боялся инициативу проявить. Мы ему показали, как паять скрутки, как изоляторы крепить. Дело пошло.

— А буры? — спросил я Фёдора.

— Починил, что мог. Остальные заменил. И, главное, кузнеца их местного научил лезвия править. Теперь не будут ждать обоза из Подольска, сами справятся.

— Отлично.

Мы сидели в палатке Еропкина, пили горячий сбитень. За пологом выла метель, но аппарат на столе Еропкина мерно пощелкивал.

— Москва на связи, — сказал Ветров. — Передают, что Каменский доволен темпом.

— Знаете, — сказал я своим друзьям. — Самое главное — это не провод. И не батареи.

— А что? — спросил Николай.

— Люди. Те, кого мы научили. Вот вы — Еропкин, вы — Ветров, Сомов. Григорий в Подольске. Они теперь не просто исполнители. Они — инженеры. И это уже не остановить.

Аппарат снова щелкнул.

— Егор Андреевич, — Ветров поднял голову. — Для вас лично. Шифровка.

Я взял ленту.

«Берг объявился в Вильно. Видели человека, похожего на него, у французского консульства. Будьте осторожны. И. Д.»

Я скомкал бумажку и бросил ее в печку.

— Ну что ж, — сказал я, глядя на огонь. — Значит, встреча неизбежна. Собирайтесь, господа инженеры. Нас ждет Смоленск. И, кажется, там будет жарко.

Вильно маячил где-то впереди, за снежной пеленой, но мои мысли сейчас были не там. Они были здесь, в промерзшей палатке под Вязьмой, где на грубо сколоченном столе при свете керосиновой лампы (еще одно мое маленькое внедрение, пока кустарное) рождался документ, который должен был пережить и меня, и эту войну.

Я смотрел на стопку исписанных листов. Чернила местами расплылись от сырости, края бумаги загнулись. Но каждое слово здесь было выстрадано. Выстрадано на морозе, в спорах с упрямыми полковниками, в бессонных ночах у телеграфного ключа.

— Егор Андреевич, — Николай Фёдоров, сидевший напротив и переписывавший мои каракули своим каллиграфическим почерком, поднял голову. — А вот здесь, пункт двенадцатый… «При угрозе захвата станции противником…» Вы уверены насчет кислоты?

— Уверен, Коля, — я потер уставшие глаза. — Если враг врывается в двери, аппарат спасти не удастся. Но оставить его рабочим нельзя. Поэтому — кислоту в механизм. Ключ — в печку или в карман и бежать. А провода рубить под корень, причем так, чтобы концов не нашли.

Николай поежился. Для него, человека, который сдувал пылинки с каждого винтика, идея уничтожения техники была кощунственной. Но он кивнул и продолжил писать.

Я понимал: то, что мы делаем сейчас — лекции, практические занятия, ремонт на коленке — все это держится на энтузиазме и моем личном присутствии. Уеду я, уедет Фёдор — и все начнет расползаться. Офицеры забудут нюансы, солдаты начнут халтурить, интенданты снова станут экономить на спирте для протирки контактов.

Системе нужен был скелет. Жесткий, бюрократический хребет, который не сломать ни ленью, ни глупостью.

— «Устав телеграфной службы», — прочитал я заголовок на чистом листе. — Звучит сухо. Но это библия, Коля. Это их «Отче наш».

Я встал и прошелся по палатке. Три шага туда, три обратно.

— Пиши преамбулу. «Телеграф есть средство боевого управления, а не почтовая карета. Скорость передачи важнее красоты слога, но точность важнее скорости».

Николай скрипел пером.

— Раздел первый. «Обязанности оператора». Пункт первый: оператор есть лицо неприкосновенное при исполнении служебных обязанностей. Никто, кроме прямого начальника станции или главнокомандующего, не имеет права отвлекать его от аппарата.

— Пункт второй: «Тайна переписки». За разглашение содержания телеграммы посторонним лицам — расстрел.

Николай замер.

— Расстрел? Не слишком ли… сурово, Егор Андреевич? В мирное время…

— У нас нет мирного времени, — отрезал я. — Мы на войне, даже если пушки пока молчат. Информация — это кровь армии. Если у тебя течет кровь из раны — ты умираешь. Если информация утекает к шпиону — умирает армия. Пиши: «По законам военного времени».

Мы работали всю ночь. Я диктовал, вспоминая армейские уставы своего мира, инструкции по информационной безопасности, регламенты IT-компаний. Я адаптировал их под реалии девятнадцатого века, переводил с языка компьютерных протоколов на язык гальванизма и механики.

— Раздел «Кодирование», — продолжал я, когда за пологом палатки начал сереть рассвет. — Это самое важное. Мы не можем полагаться на то, что враг не подключится к проводу.

Я взял грифель и набросал схему.

— Вводим понятие «плавающего ключа». Каждые сутки в полдень код меняется. Таблицы кодов должны быть у начальников станций в запечатанных пакетах. Вскрывать только по сигналу «Смена».

— А если пакет потерян? — спросил Фёдор Железнов, который дремал в углу, но, видимо, слушал.

— Тогда станция переходит в режим «Тишина». Она может принимать, но не может передавать секретные данные, пока не прибудет курьер с новым кодом. И любой приказ, переданный открытым текстом, считается недействительным, если не подтвержден кодовым словом.

Я понимал, что усложняю жизнь офицерам. Им придется учить таблицы, возиться с шифрованием. Они будут проклинать меня. Но когда-нибудь, когда французский шпион, подключившись к линии, услышит вместо «Атакуем на рассвете» бессмыслицу вроде «Бабушка варит кисель», они скажут мне спасибо.

Утром, с красными от недосыпа глазами, но с чувством выполненного долга, я держал в руках пухлую папку.

— Это только черновик, — сказал я, взвешивая стопку бумаги на ладони. — Но это фундамент. Теперь нам нужно, чтобы Каменский превратил эту бумагу в закон.

Путь до штаба армии занял два дня. Каменский перебрался ближе к границе, в Витебск, готовясь к весенней кампании.

Его кабинет располагался в губернаторском дворце. Здесь было теплее, чем в палатке, но атмосфера была такой же наэлектризованной. Адъютанты бегали, генералы ругались над картами.

Когда меня допустили к фельдмаршалу, он пил чай, глядя в окно на заснеженную площадь.

— А, полковник, — он не обернулся, но я почувствовал, что он ждал меня. — Докладывают, что связь устойчивая. Похвально.

— Связь есть, Ваше Высокопревосходительство. Но есть проблема.

Каменский медленно повернулся.

— У вас всегда есть проблемы, Воронцов. Что на этот раз? Медь кончилась? Или солдаты замерзли?

— Люди, — сказал я, кладя папку на стол. — Люди — самое слабое звено. Они забывают. Они ленятся. Они болтают.

Фельдмаршал подошел к столу и брезгливо ткнул пальцем в папку.

— Что это?

— Это «Устав телеграфной службы». Свод правил.

Каменский открыл первую страницу. Пробежал глазами преамбулу. Хмыкнул.

— «Оператор есть лицо неприкосновенное…» Ишь ты. Хотите создать касту жрецов?

— Хочу создать профессионалов, Михаил Федорович. Сейчас телеграфист — это просто солдат, которого научили стучать. Завтра его пошлют чистить картошку, и навык уйдет. Мне нужен отдельный род войск. Телеграфный корпус. Свои знаки различия, свое довольствие, своя субординация. Телеграфист должен подчиняться только начальнику связи и вам. Никакой полковник пехоты не должен иметь права командовать им.

Каменский сел в кресло, продолжая листать документ. Его брови то ползли вверх, то сдвигались к переносице.

— «При угрозе захвата… уничтожить аппарат кислотой…» — прочитал он вслух. — Жестоко. Казенное имущество, однако.

— Секреты стоят дороже аппарата, — парировал я.

Он читал долго. Минут двадцать в кабинете слышался только шелест страниц и тиканье напольных часов. Я стоял смирно, ожидая вердикта. Я знал, что Каменский — бюрократ до мозга костей, но бюрократ военный. Он любил порядок. И я принес ему порядок, упакованный в параграфы и пункты.