Крики стихли, сменившись глухим, утробным воем, доносившимся сквозь толщу двери и камня. Я стоял в коридоре, глядя на пляшущий огонь факела, и чувствовал, как меня отпускает напряжение последних дней.

— Что это было, Егор Андреевич? — негромко спросил Иван Дмитриевич, поправляя перчатку. — Про борьбу, про расу… Бессмыслица какая-то.

— Это, Иван Дмитриевич, была идеология, — устало ответил я, направляясь к лестнице наверх, к свежему воздуху. — Страшная вещь. Страшнее пулеметов. И слава Богу, что мы заперли её здесь, в этом камне. Пусть она сгниет вместе с ним.

Мы с Иваном Дмитриевичем провели в особняке на Мясницкой еще три бесконечных дня. Снаружи Москва жила своей обычной жизнью: гремели экипажи, торговцы зазывали покупателей, где-то звонили к вечерне. А здесь, в кабинете поверженного «Инженера», время как будто остановилось.

Воздух был пропитан запахом старой бумаги, пыли и того особого, нервного электричества, которое возникает, когда двое людей касаются тайн, способных сжечь мир.

Мы сортировали наследие Берга, аккуратно сложенное архивариусами тайной канцелярии по стопочкам. Это была работа ассенизаторов истории. Отделить чистое золото технологий от ядовитых отходов его безумной идеологии. Дизель — в папку «Секретно, перспектива». Формулы пироксилина — в папку «Срочно, производство». А вот его дневники, полные рассуждений о расах и «жизненном пространстве»… они ложились в отдельную стопку, которую Иван Дмитриевич просматривал с таким брезгливым выражением лица, словно держал в руках дохлую крысу.

Несколько раз он возвращался к разговору в подземелье. Слова Берга, выплюнутые с пеной на губах, задели главу Тайной канцелярии глубже, чем я мог предположить. Для него, человека Империи, где служат и татары, и немцы, и грузины, этот зоологический рык был не просто непонятен — он был противоестественен.

— Егор Андреевич, — он отложил очередную тетрадь, снял пенсне и потер переносицу. — Я конечно, много встречал фанатиков. Видел раскольников, видел польских заговорщиков, видел якобинцев. Но там была… хоть какая-то логика. Искаженная, страшная, но логика. А здесь? «Вечная борьба», «очистка пространства»… Откуда эта чернота? Какой дьявол нашептал ему это?

Я сидел напротив, разбирая чертеж роторного экскаватора, и понимал: пришло время поговорить начистоту. Насколько это вообще возможно между попаданцем и жандармом.

— Это не дьявол, Иван Дмитриевич, — сказал я, откладывая очередную запись Берга. — Это будущее. То самое будущее, которого мы пытаемся избежать.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— Будущее? Вы хотите сказать, что через сто лет люди озвереют настолько, что начнут мерить друг другу черепа?

— Именно. И не просто мерить. А убивать на основе этих измерений. Миллионами.

Я встал и подошел к окну. Стекло было холодным.

— Вы спрашивали, почему он так говорил о Наполеоне? Почему выбрал его своим идолом, хотя тот француз, а Берг считает себя… ну, скажем так, представителем «высшей расы»?

— Да. Это противоречие не давало мне покоя.

— Берг — человек своего времени. Того времени, откуда я пришел, и откуда, видимо, вывалился он. Он просто адаптировался, — я повернулся к генералу. — Видите ли, Иван Дмитриевич, историю России в будущем будут пытаться переписать, разорвать и уничтожить с завидной регулярностью.

Я начал говорить, стараясь подбирать слова, понятные человеку начала XIX века, но не скрывая сути. Я рисовал перед ним карту грядущих войн, как полководец рисует план сражения, только вместо полков у меня были столетия.

— Мы всегда были костью в горле. Сначала Османы — триста лет они грызли наши южные рубежи, пока мы не загнали их обратно за море. Хотя, поверьте, они еще не раз попытаются огрызнуться. Потом были шведы. Карл XII тоже думал, что Россия — колосс на глиняных ногах, пока Петр I не доказал ему обратное под Полтавой.

Иван Дмитриевич кивнул. Это была понятная ему история. Славная, имперская.

— Сейчас к нам идет Наполеон, — продолжил я. — В следующем году, Иван Дмитриевич. Это неизбежно. Он соберет под свои знамена всю Европу. И пойдет на Москву. Мы сожжем её, чтобы она не досталась врагу, но мы победим. Казаки будут поить коней в Сене.

Глава Тайной канцелярии вздрогнул.

— Сожжем Москву?

— Такова цена. Но мы выстоим. А потом… потом будет Англия. Крымская война. Они высадятся в Крыму, будут бомбить наши города, пытаясь запереть нас в Черном море.

Я видел, как меняется его лицо. Оно каменело.

— В начале двадцатого века, — мой голос стал глуше, — на нас навалятся германцы и австрийцы. Первая мировая война. Страшная бойня, где впервые применят газы, о которых писал Берг. Империя надорвется. Рухнет монархия. К власти придут… другие люди.

— Кто? — отрывисто спросил он.

— Не важно. Сейчас не об этом. Важно то, что в середине двадцатого века, когда страна только-только начнет поднимать голову, на нас нападет Гитлер.

— Гитлер? Немецкая фамилия.

— Да. Адольф Гитлер. Вождь германской нации. Тот самый, чьими словами говорил Берг в камере. Он придет не просто завоевывать территории. Он придет уничтожать нас как вид. Славян, евреев, цыган — всех, кто не вписывается в его стандаρт «чистой крови».

Я замолчал, вспоминая кадры кинохроники, которые видел в прошлой жизни. Освенцим. Хатынь. Блокадный Ленинград. Как объяснить это человеку, для которого война — это маневры, красивая форма и дворянская честь?

— Это будет самая страшная война в истории человечества, Иван Дмитриевич. Десятки миллионов погибших. Мы победим. Ценой неимоверной крови, но мы дойдем до Берлина и водрузим знамя над их Рейхстагом. И тогда же впервые применят оружие, способное сжечь город одним ударом. Атомную бомбу.

Иван Дмитриевич сидел неподвижно, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. Казалось, он постарел на десять лет за эти пять минут.

— А потом? — спросил он тихо. — После такой победы… наступит мир?

Я горько усмехнулся.

— Мир… Холодный мир. Противостояние. А потом, спустя полвека, наша огромная страна, которую боялся и уважал весь мир… распадется. Без войны. Сама. Изнутри. Предательство элит, экономический крах, ложь… Мы потеряем территории, которые собирали столетиями.

Я подошел к столу и взял один из листков с каракулями Берга.

— И вот тогда, на руинах великой державы, в грязи и нищете, появятся они. Такие, как Берг. Молодые, злые, потерянные. Им скажут, что во всем виноваты «инородцы». Им дадут простые ответы на сложные вопросы. Им дадут свастику — древний знак, который Гитлер превратил в символ смерти.

Я бросил листок на стол.

— Они бреют головы. Носят тяжелые ботинки. Избивают слабых в подворотнях. Они называют себя патриотами, но молятся на того, кто хотел превратить их предков в рабов. Скинхеды. Бритоголовые. Фанатики.

Иван Дмитриевич брезгливо посмотрел на листок, словно тот был заразным.

— Значит, Берг… он из них? Из этих… потерянных?

— Хуже. Он — идеологический наследник. Судя по его записям, он очень кручинился, что его занесло в девятнадцатый век. Попади он в начало двадцатого — был бы в эйфории. Встал бы рядом с Гитлером, может, даже занял бы его место, имея знания будущего.

Я снова сел в кресло.

— Но здесь Гитлера нет. И он нашел замену. Наполеон. Для Берга корсиканец — не гениальный полководец и не император французов. Для него он — таран. Инструмент. «Повивальная бабка», как он выразился. Берг хотел использовать амбиции Бонапарта, чтобы сломать старый мир, а потом на его обломках построить свой. Технократический рейх. Концлагерь с радио и дизелем.

Иван Дмитриевич молчал долго. Потом он встал, подошел к камину (хотя огонь там не горел) и глядя в темное жерло, произнес:

— Господи, спаси и помилуй… Выходит, мы не просто шпиона поймали. Мы чуму остановили.

— Выходит так.

Он резко повернулся ко мне.

— Спасибо, Егор Андреевич. Теперь я понимаю. Эта… чернота в его глазах. Это не безумие. Это одержимость злом, которое еще не родилось, но уже ищет путь в наш мир. Хорошо, что мы его изолировали. Шлиссельбург. Каменный мешок. Пусть он там со своей «вечной борьбой» и сгниет. Никто и никогда не должен услышать его проповедей. Даже тюремщики.