Наши «волкодавы» оправились от первого шока. Они рассыпались по двору, укрываясь за деревьями, за углом каретного сарая, и открыли ответный огонь. Загремели тяжелые выстрелы штуцеров. Стекла на втором этаже брызнули осколками.

— Гранату! — рявкнул командир штурмовой группы, прижимаясь к стене у самого входа.

Один из бойцов достал из подсумка чугунный шар, чиркнул запалом и швырнул его в распахнутую дверь.

Взрыв ухнул глухо, внутри дома, выбив облако пыли. Стрельба из холла стихла.

— Пошли! Пошли! — заорал командир.

Тройка агентов рванулась внутрь, переступая через тела товарищей.

Мы с Иваном Дмитриевичем поднялись и побежали следом.

Внутри пахло пороховой гарью, известкой и кровью. Холл был затянут дымом. Где-то наверху, на лестнице, слышался топот и крики на смеси французского и немецкого.

— Держать лестницу! — командовал наш офицер, прячась за перевернутым диваном.

С галереи второго этажа снова ударили выстрелы. Пули цокали по мраморному полу, высекая искры.

Я выглянул из-за косяка и увидел их.

Защитники «Инженера» не были похожи на обычных наемников. Они были одеты в странные жилеты с множеством карманов, их лица закрывали черные повязки. Но главное — оружие. В руках одного из стрелков я увидел нечто с длинным стволом и вращающимся барабаном.

— Револьверный карабин, — прошептал я, не веря своим глазам. — Кольт еще пешком под стол ходит, а у них уже карабины…

— Огонь на подавление! — скомандовал Иван Дмитриевич.

Наши агенты дали залп. Стрелок на галерее дернулся и перевалился через перила, рухнув вниз с глухим стуком. Его оружие с лязгом ударилось о пол.

Я рванулся к трофею, но тут сверху прилетело что-то маленькое и темное.

— Ложись! — заорал я, узнав характерную форму.

Это была не бомба с фитилем. Это был ребристый цилиндр.

Я успел откатиться за колонну.

Бабах!

Взрыв был не столько мощным, сколько ослепительным. Яркая вспышка магния (или чего-то похожего) резанула по глазам даже через закрытые веки, а грохот ударил по ушам, как молот по наковальне.

Светошумовая. Примитивная, кустарная, но светошумовая граната.

В холле воцарился хаос. Агенты, ослепленные и оглушенные, беспорядочно палили в потолок. Кто-то стонал, хватаясь за голову.

— Наверх! Не давать им опомниться! — Иван Дмитриевич, который, видимо, успел отвернуться, благодаря моему окрику, уже был на ногах. Лицо его было перекошено от ярости. Он выхватил саблю у убитого агента и рванулся к лестнице.

Сопротивление было бешеным. Каждый метр, каждая ступенька давались с боем. Охрана Берга знала планировку, у них было превосходство в скорострельности и технике. Они отступали грамотно, огрызаясь плотным огнем, прикрывая друг друга.

Я поднял с пола тот самый револьверный карабин, выпавший из рук убитого наемника. Тяжелый, грубовато сделанный, но надежный. Барабан на шесть патронов. Капсюльный. Я взвел курок. Механизм щелкнул четко, маслянисто.

Это было оружие не из этого времени. И оно стреляло в моих соотечественников.

— Егор! Справа! — крик Ивана Дмитриевича вывел меня из ступора.

Из боковой двери выскочил дюжий бородач с двумя пистолетами. Он вскинул руки, целясь в спину командиру группы.

Я не думал. Я просто нажал на спуск.

Карабин толкнул меня в плечо. Дым плюнул в лицо.

Бородача отбросило к стене.

— Живым! — прохрипел Иван Дмитриевич, перезаряжая свой пистолет дрожащими пальцами. — Берга брать живым!

Мы прорвались на второй этаж. Коридор был завален мебелью — они построили баррикады. Из-за опрокинутых шкафов летели пули.

Это была не полицейская операция. Это была война. Маленькая, злая, технологичная война в центре Москвы 1811 года. И враг, засевший в конце коридора, был готов драться до последнего патрона.

Баррикаду из дубовых шкафов мы растаскивали под прикрытием щитов, сооруженных из столешниц. Пули продолжали щелкать по дереву, выбивая щепу, но интенсивность огня спала. Видать, у них кончались боеприпасы. Или они берегли их для последнего рывка.

— Проход есть! — хрипнул командир штурмовой группы, вытирая кровь, заливающую глаз (осколок штукатурки посек бровь). — Штурм!

Мы рванулись в образовавшуюся брешь. Я бежал третьим после Ивана Дмитриевича, сжимая в руках трофейный револьверный карабин. Его вес успокаивал, холодил руку.

Последняя дверь — массивная, двустворчатая, красного дерева — была заперта. Но для «волкодавов» Ивана Дмитриевича это не было препятствием. Двое дюжих агентов с разбегу ударили плечами, третий вогнал ломик в щель.

Треск ломающегося дерева потонул в грохоте выстрела изнутри. Пуля прошла сквозь филенку, но никого не задела.

— Взяли!

Дверь рухнула внутрь с жалобным стоном сорванных петель.

Мы ворвались в кабинет.

Первое, что ударило в нос, был не порох. Это был резкий, химический запах керосина или какого-то растворителя, смешанный с запахом горелой бумаги.

Комната была огромной, заставленной приборами, чертежными досками и стеллажами. Но в центре этого инженерного храма царил хаос.

Человек, которого мы искали — Леонтий Фёдорович Берг, он же «Инженер» — стоял у огромного камина. Он не прятался за мебелью, не пытался отстреливаться. В одной руке он держал жестяную канистру, другой лихорадочно сгребал со стола кипы бумаг, швыряя их прямо в огонь.

Пламя ревело, пожирая листы. Оно было неестественного, белесо-голубого цвета — явный признак химического ускорителя.

— Огонь! Тушите огонь! — заорал Иван Дмитриевич, перекрывая шум схватки. — Бумаги!

Берг обернулся. Я впервые увидел его лицо. Оно было искажено не страхом, а дикой, животной ненавистью. Его глаза, воспаленные от дыма, нашли меня. На долю секунды наши взгляды встретились.

— Поздно, лапотники! — выкрикнул он. Голос у него был срывающийся, высокий. — Вы ничего не получите! История пойдет по моему руслу!

Он швырнул пустую канистру в нас и рванулся к книжному шкафу у стены.

— Держи его! — крикнул один из агентов.

Берг дернул корешок какой-то книги — классика жанра, подумал я машинально, — и массивная секция стеллажа с тяжелым гулом отъехала в сторону, открывая темный провал потайного хода. Оттуда потянуло сыростью и сквозняком.

Он уже занес ногу, чтобы шагнуть в темноту, но недооценил скорость «волкодавов».

Ближайший агент, молодой парень, в прыжке, достойном олимпийского атлета, вцепился в полу его сюртука.

Берг взвыл, дернулся, пытаясь стряхнуть захват. Он ударил агента ногой в лицо — жестко, по-армейски. Агент охнул, но хватки не разжал, только сполз ниже, хватая «Инженера» за лодыжку.

Это замешательство стоило Бергу свободы.

На него навалились еще двое. Это была не драка, это была свалка. Берг сопротивлялся яростно, молча, используя локти, колени и зубы. Я слышал глухие удары, хруст ткани, тяжелое дыхание.

Я же в это время, забыв про Берга, бросился к камину.

Огонь пожирал мое будущее. Вернее, будущее России. Там, в этом пламени, горели схемы, шифры, имена предателей.

— Воды! — рявкнул я, в тоже время понимая, что воды под рукой нет.

Я схватил тяжелую бархатную скатерть с соседнего стола, смахнув на пол какой-то сложный латунный прибор (он жалобно звякнул), и набросил ткань прямо на горящую кучу бумаг в камине.

Жар опалил лицо. Я начал топтать скатерть ногами, задыхаясь от едкого дыма. Иван Дмитриевич оказался рядом, помогая мне сбивать пламя, топча сапогами поверх скатерти, выгребая еще не занявшиеся пачки из эпицентра огня на пол.

— Сапогами! Дави их! — хрипел он.

Мы топтались по бесценным документам, превращая их в грязь, но спасая от пепла. Дым ел глаза, горло раздирал кашель.

Когда пламя наконец сменилось густым, вонючим чадом, я отступил, вытирая копоть со лба рукавом. Пол у камина был усеян полуобгоревшими листами, черными хлопьями и кусками тлеющего бархата.

Но многое уцелело. Я видел папки с завязками, которые огонь лишь лизнул с краю. Видел свернутые в рулоны чертежи, валяющиеся в стороне.