— Наполеон собирает силы. Мои лазутчики докладывают, что скоро его Великая Армия будет стоять у наших ворот. Шестьсот тысяч штыков, Воронцов. Шестьсот тысяч! А у нас? Разбросанные корпуса, плохие дороги и фельдъегеря, которые тонут в грязи или замерзают в сугробах.

Он поднял на меня глаза.

— Мне не нужна связь с Тулой, чтобы узнать, сколько самоваров вы там склепали. Мне нужна связь с армией, которая будет истекать кровью на границе. Мне нужно знать, где французы, раньше, чем они перейдут реку.

Я понимал, к чему он клонит, но разум отказывался верить в масштаб задачи.

— Ваше Высокопревосходительство… — начал я осторожно.

— Молчать, — не повышая голоса, оборвал он. — Слушать приказ. Вы, господин Воронцов, назначаетесь главным ответственным за строительство Западной телеграфной линии. Маршрут: Москва — Смоленск — Минск — Вильно. И далее к границе.

Я поперхнулся воздухом.

— Вильно? Но это… это тысячи вёрст! Зимой! По лесам и болотам!

— Я знаю географию, Воронцов, — отрезал Каменский. — И я знаю календарь. Сегодня конец декабря. К лету линия должна быть в Смоленске.

— Это невозможно, — вырвалось у меня. — Ваше Высокопревосходительство, при всем уважении… Мы шли до Москвы на пределе сил. Люди вымотаны. Гуттаперчи нет, мы едва нашли замену. Зима только началась, впереди крещенские морозы. Землю ломами не взять, её взрывать придётся!

Каменский ударил кулаком по столу. Карты подпрыгнули.

— Невозможно? — прорычал он, нависая надо мной. — Невозможно было перейти Альпы, но Суворов перешёл! Невозможно было взять Измаил, но мы взяли! А вы мне про мёрзлую землю толкуете?

Он обошёл стол и встал вплотную ко мне. От него пахло табаком, старой кожей и той особой, тяжёлой аурой власти, которая может раздавить человека не хуже пресса.

— Вы не поняли, кто вы теперь, Воронцов. Вы больше не барин-изобретатель, который играет в свои игрушки. Вы — инструмент Империи. Вы — ресурс. Такой же, как порох, как сталь, как солдатское мясо. И я буду использовать этот ресурс до конца. До последнего вашего вздоха, если понадобится.

Я смотрел ему в глаза и понимал: он не шутит. Для этого человека не существовало слова «нельзя», когда речь шла о выживании государства. Он готов был уложить в эти болота тысячи людей, включая меня, лишь бы получить преимущество над корсиканцем.

— Мне нужны люди, — сказал я глухо. — Не сотни. Тысячи. Мне нужны полки. Мне нужны обозы с продовольствием. Мне нужны полномочия судить нарушителей и непокорных на месте.

— Вы получите всё, — кивнул Каменский. — Я подпишу указ о создании отдельного Инженерно-телеграфного корпуса. Вы получите звание… скажем, полковника по инженерной части. Чтобы любой генерал на местах не смел вам перечить. Вы получите право первой руки на любых складах вдоль тракта.

— А материалы? Медь? Кислота? Стекло?

— Реквизируйте. Покупайте. Изымайте. Мне плевать. Тайная канцелярия обеспечит прикрытие. Иван Дмитриевич уже получил соответствующие инструкции.

Он вернулся к столу и взял перо.

— Работы начать через неделю.

— Через неделю⁈ — я чуть не рассмеялся в голос. Это было безумие. — Ваше Высокопревосходительство, людям нужно хотя бы отоспаться! Нам нужно провести ревизию оборудования, подготовить новые партии изоляторов…

— Наполеон не даст вам отоспаться, — Каменский быстро писал что-то на листе гербовой бумаги. Перо скрипело, как нож по стеклу. — Через неделю первая партия должна выйти из Москвы в сторону Можайска. Вы будете строить участками. Одни рубят просеки, вторые ставят столбы, третьи тянут провод. Конвейер, Воронцов. Вы же любите это слово? Конвейер.

Он закончил писать, посыпал чернила песком и протянул мне лист.

— Это приказ о вашем назначении. С этой минуты вы подчиняетесь только мне и Господу Богу. И поверьте, я буду спрашивать строже, чем Он.

Я взял бумагу. Она была ещё тёплой от его руки. Буквы плясали перед глазами. «Полковник…», «…полномочия…», «…смертная казнь за саботаж…».

— Я не военный, — тихо сказал я. — Я не умею командовать полками.

— Научитесь, — равнодушно бросил Каменский, уже потеряв интерес к моей душевной организации. Он снова склонился над картой, двигая оловянных солдатиков. — У вас есть талант организатора. Вы заставили работать эту чёртову проволоку, когда все мои генералы смеялись. Теперь заставьте работать людей.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное одобрение.

— Вы совершили чудо, Воронцов. Беда чудотворцев в том, что от них всегда требуют нового чуда. И желательно покрупнее.

— А если я не справлюсь? — спросил я прямо. — Если физика окажется сильнее вашего приказа? Если провода лопнут от мороза под Смоленском?

Каменский усмехнулся. Страшной, кривой усмешкой.

— Тогда, полковник, вы будете завидовать тем, кто замёрз в сугробах. Потому что я найду вас даже в аду и заставлю тянуть этот кабель зубами.

Он махнул рукой, отпуская меня.

— Ступайте. У вас неделя. И, Воронцов…

Я замер у двери.

— … Спасибо за Тулу. Это было красиво. А теперь идите и сделайте мне грязно, кроваво, но эффективно.

Я вышел из кабинета, шатаясь, как пьяный. В коридоре меня ждал Иван Дмитриевич. Он посмотрел на моё лицо, на скомканный лист в моей руке, и всё понял без слов.

— Смоленск? — спросил он тихо.

— Смоленск, — выдохнул я. — Через неделю начало.

Глава Тайной канцелярии покачал головой, но в его глазах не было сочувствия. Только холодный расчёт.

— Что ж, Егор Андреевич. Поздравляю с повышением. Кажется, мы вступаем в большую игру.

— Мы вступаем в ад, Иван Дмитриевич, — ответил я, пряча приказ в карман. — В ледяной ад.

— Зато в хорошей компании, — усмехнулся он. — Идёмте. Нам нужно выпить. И начать планировать невозможное. Ведь именно это у вас получается лучше всего.

Коньяк в бокале был тёмным, густым и пах так, словно вобрал в себя солнце южной Франции, которого нам так не хватало в этой заснеженной Москве. Иван Дмитриевич крутил пузатый снифтер в пальцах, глядя на янтарные блики, отражающиеся от пламени свечи. Мы сидели в его временной резиденции — небольшом, но уютном особняке на окраине, куда сбежали от штабной суеты и тяжелого взгляда Каменского.

— Смоленск, — задумчиво произнёс глава Тайной канцелярии, словно пробуя слово на вкус. — Больше трехсот вёрст, Егор Андреевич. По болотам, лесам и буреломам. Зимой.

Я сделал глоток. Жидкость обожгла горло приятным огнём, немного проясняя мысли, которые последние полчаса метались в голове, как испуганные птицы.

— Это безумие, — сказал я прямо. — И вы это знаете, Иван Дмитриевич. Каменский — великий стратег, но он видит карту, а не землю. Он видит красную линию от Москвы до границы, а я вижу промерзший грунт, который не берет лом. Я вижу людей, которые будут умирать от воспаления легких, пытаясь выполнить план.

Иван Дмитриевич усмехнулся, но глаза его оставались холодными.

— Фельдмаршала не интересует цена, Егор Андреевич. Его интересует результат. И он прав. Если Наполеон перейдет Неман, а мы будем слепы и глухи, цена будет куда выше. Тысячи замерзших землекопов — это ничто по сравнению с разгромом армии.

— Я не о гуманизме сейчас, — отмахнулся я, ставя бокал на стол. — Я об эффективности. Каменский хочет, чтобы я лично командовал стройкой. Чтобы я мотался по лесам, орал на унтеров и проверял, как вбивают колышки.

Я встал и прошелся по комнате.

— Но я не прораб, Иван Дмитриевич. И не полковник инженерных войск, хоть мне и суют этот чин. Я инженер. Изобретатель. Организатор производства. Если я увязну в болотах под Смоленском, кто будет делать аппараты? Кто наладит выпуск провода в промышленных масштабах? Кто обеспечит эти тысячи верст изоляторами?

Иван Дмитриевич внимательно посмотрел на меня.

— Вы предлагаете саботаж?

— Я предлагаю разделение труда, — жестко ответил я. — Каменский дал мне карт-бланш. Отлично. Но давайте используем его с умом. У нас есть инженерные войска. У нас есть полковники и генералы, которые умеют строить редуты и мосты. Они знают устав, они умеют держать дисциплину, они умеют гнать солдат на убой, если надо. Это их работа.