Я собрал всех — тульских мастеров, Николая, Савелия, нанятых местных.

— Мужики, — сказал я, стоя на ящике посреди цеха. — Времени на раскачку нет. Завтра запускаем пробную партию. Если все пойдет гладко — переходим на круглосуточный режим. Смены по восемь часов. Плачу щедро, кормлю сытно. Но за брак шкуру спущу. Это не для купцов товар, это для армии. От этой проволоки жизни зависят.

Мужики молчали, но я видел, что они поняли. В их глазах появился тот особый блеск, который бывает у людей, занятых настоящим, большим делом.

Утром мы запустили первый экструдер. Машина заворчала, заскрежетала, но потом вошла в ритм. Из сопла поползла черная, блестящая змея кабеля — медная жила, одетая в горячую «рубашку» из нашей смеси. Она шипела, падая в ванну с холодной водой, и наматывалась на огромный деревянный барабан.

Николай стоял с секундомером и штангенциркулем, замеряя толщину изоляции каждые пять минут.

— Идеально, — прошептал он через час, показывая мне срез. — Равномерно, плотно. Пузырей нет.

Я выдохнул. Первый шаг сделан.

Первая партия кабеля лежала на складе черными, лоснящимися бухтами. Запах горячей серы, который поначалу казался удушливым, теперь воспринимался как аромат победы. Николай носился между экструдером и ванной охлаждения, проверяя каждый метр с дотошностью ювелира. Савелий Кузьмич, вытирая руки ветошью, довольно крякал, глядя на работу своих механизмов.

Завод ожил. Ожил, задышал, застучал поршнями. Но я понимал: это только начало. И самое страшное — я не мог оставаться здесь вечно.

Каменский дал мне три месяца до Смоленска. Это означало, что мне нужно быть везде одновременно: в Подольске, чтобы контролировать выпуск, в Москве, чтобы выбивать деньги у Земцова, и на трассе, чтобы следить за армейскими строителями.

Я стоял у окна своего временного кабинета, глядя на серый двор, заваленный снегом, и чувствовал, как внутри нарастает тревога. Я не могу разорваться. Физически не могу. Мне нужен заместитель. Не просто помощник, а человек, который думает, как я. Или хотя бы старается.

Николай? Нет, он методист и уже технолог, но не администратор. Его сожрут поставщики или задавят интенданты. Савелий Кузьмич? Он мастер от Бога, но ему не хватает гибкости и грамоты для управления целым заводом.

Выбор был очевиден, хотя и рискован.

— Николай! — крикнул я в открытую дверь цеха. — Отбей телеграмму в Тулу. Срочно.

Федоров вынырнул из облака пара.

— Кому, Егор Андреевич?

— Григорию Сидорову. Текст такой: «Срочно выезжай в Подольск. Бери с собой смену белья и голову. Дело государственной важности. Воронцов».

— Григорию? — Николай удивленно поправил пенсне. — А кто же останется на производстве в Туле?

— Там остаются братья Волковы, да и Савелий Кузьмич позже вернется. Справятся. А Григорий мне нужен здесь. Он вырос из штанишек старшего мастера. Пора ему примерить сюртук директора.

Григорий прибыл через два дня. Он влетел в мой кабинет, запыхавшийся, с морозным румянцем на щеках, и замер, увидев масштаб развернутого производства за окном.

— Егор Андреевич… — выдохнул он, стягивая шапку. — Это что ж такое? Я думал, вы шутите про завод. А тут…

— А тут война, Гриша, — я встал из-за стола, заваленного чертежами и накладными. — Проходи, садись. Чай будешь?

Он сел на краешек стула, все еще озираясь.

— Буду. Только… зачем я здесь? В Туле же заказ на лампы горит, Строганов требует новые горелки…

— Лампы подождут. Строганов подождет. Наполеон ждать не будет.

Я налил ему крепкого чаю из закопченного чайника и пододвинул кружку.

— Слушай меня внимательно, Григорий. Я не могу сидеть в Подольске. Мне нужно двигать линию на Запад. Но этот завод — сердце всего проекта. Если он встанет хоть на день — мы проиграем.

Григорий взял кружку, грея руки.

— И вы хотите…

— Я хочу, чтобы ты стал директором Подольского кабельного завода.

Он поперхнулся чаем. Закашлялся, вытирая губы рукавом.

— Директором? Я? Егор Андреевич, помилуйте! Я ж молотком махать умею, с людьми говорить… ну, с мастеровыми. А тут интенданты, бумаги, деньги казенные! Посадят же, как пить дать посадят!

— Не посадят, если будешь делать то, чему я тебя учил, — жестко сказал я. — Ты помнишь, как мы запускали пневматику? Как ты сам, без меня, наладил линию сборки замков? Ты давно уже не просто кузнец, Гриша. Ты организатор.

Я достал из ящика стола толстую папку.

— Здесь инструкции. Технологические карты — за них отвечает Николай, он тебе поможет. Но здесь еще и схемы поставок. Список надежных людей. И, самое главное, — я положил сверху лист гербовой бумаги, — доверенность на управление с правом подписи финансовых документов.

Григорий смотрел на бумагу как на ядовитую змею.

— Егор Андреевич… Страшно.

— А мне не страшно? — я наклонился к нему через стол. — Думаешь, я сплю спокойно, зная, что француз вот-вот пойдет на Россию с одной стороны, а обещание Каменского за срыв плана отправить всю нашу дружную компанию в Сибирь — с другой⁈

Он поднял на меня глаза. В них был тот же страх, что и у меня, но я видел там и другое — упрямство мастера, который не привык отступать перед сложной задачей.

— Николай останется здесь главным технологом и твоим помощником, — продолжил я, смягчая тон. — Савелий Кузьмич побудет еще неделю, пока не отладит всю механику, потом вернется в Тулу. Но командовать парадом будешь ты. Ты будешь решать, кого нанять, кого уволить, сколько дров закупить и как с интендантом разговаривать.

— А если интендант воровать начнет? — тихо спросил он.

— Тогда ты пишешь телеграмму мне. Или Ивану Дмитриевичу. И интендант едет валить лес. Понял?

Григорий помолчал, глядя в кружку с темным чаем. Потом медленно кивнул.

— Понял, Егор Андреевич… Эх, была не была. Где подписывать?

Передача дел заняла весь день. Мы ходили по цехам, я показывал ему узкие места, объяснял логистику сырья. Григорий схватывал на лету. Он задавал правильные вопросы: про запасные части для экструдеров, про качество материала для оболочки, про сменные графики рабочих.

К вечеру, когда мы вернулись в кабинет, у меня было чувство, что я сбросил с плеч мешок с камнями. Не весь груз, конечно, но значительную его часть.

— Ну, с заводом вроде ясно, — сказал Григорий, убирая папку в сейф (мы реквизировали стальной сундук у местного ростовщика). — А что со стройкой? Савелий Кузьмич говорит, вы там какую-то хитрую штуку придумали.

— Придумал, — кивнул я. — И сейчас мы пойдем ее испытывать. Савелий еще здесь?

— В кузнице, где же ему быть. Говорит, у местных молотобойцев руки не из того места растут, учит их уму-разуму.

Мы оделись и пошли через двор в дальний угол территории, где была кузница.

Савелий Кузьмич действительно был там. Он стоял у наковальни, держа щипцами раскаленную заготовку, и что-то втолковывал дюжему детине в фартуке.

— Не так бьешь! — гремел его бас. — Ты ж не бабу по… кхм… не тесто месишь! Металл чувствовать надо! О, Егор Андреевич! А мы тут вот…

Он кивнул на верстак, где лежало странное устройство.

Это был бур. Но не простой коловорот, каким пользуются плотники. Это была массивная стальная спираль, приваренная к длинному лому с поперечной рукояткой на конце.

— Сделал, как вы просили, — Савелий вытер лоб. — Сталь взяли рессорную, с кареты старой сняли. Закалили на масле. Режущую кромку я вывел под углом, как на чертеже.

Я подошел и взял инструмент. Он был тяжелым, килограммов десять, не меньше. Две длинные ручки позволяли навалиться на него всем весом и крутить вдвоем.

— Пошли пробовать, — скомандовал я. — За ворота. Там земля как камень — мерзлая, утоптанная.

Мы вышли за территорию завода. Мороз к вечеру окреп, земля звенела под сапогами.

— Ну-ка, Гриша, берись с той стороны, — я кивнул на рукоять.