Зеленоватое пламя в камине погасло, оставив после себя лишь едкий, химический запах горелого пластика — запах, которому не место в девятнадцатом веке. Этот запах щекотал ноздри, вызывая фантомные воспоминания о горящих свалках Подмосковья и плавящейся изоляции на перегруженных серверах.

Я стоял неподвижно, глядя на почерневший пепел, в который превратилось послание моего врага. Страх, сковавший меня в первые минуты, улетучился. Его место заняла холодная, звенящая пустота. Такое чувство бывает у хирурга, когда во время плановой операции открывается массивное кровотечение: эмоции отключаются, мир сужается до операционного поля, а мозг начинает работать с пугающей скоростью и четкостью.

«Идиот», — написал он.

И самое страшное было не в оскорблении. Самое страшное было в том, что он был прав.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти справочники по материаловедению, которые когда-то листал в прошлой жизни. Льняное масло. Окисление. Полимеризация. Мой «резиноид» был хорош как временное решение, как заплатка. Но он действительно был хрупким. При минус тридцати — а русские зимы суровы — затвердевшая масса просто потрескается от температурного сжатия провода. В микротрещины попадёт влага, замерзнет, расширится, и изоляция осыплется, как старая штукатурка.

Вся линия, все эти шестьдесят вёрст триумфа, зимой превратятся в бесполезную гирлянду на гнилых столбах.

Я обернулся. Иван Дмитриевич всё ещё стоял у двери, застегивая плащ. Он внимательно наблюдал за мной, и в его прищуренных глазах я читал настороженность. Он ожидал увидеть панику, растерянность, может быть, отчаяние. Но он видел нечто иное, и это иное заставляло опытного интригана Тайной канцелярии нервничать.

— Вы сказали про серу и гуттаперчу, Егор Андреевич, — тихо напомнил он, нарушая тишину. — Это… контрмеры?

— Это работа над ошибками, Иван Дмитриевич, — жестко ответил я, подходя к столу и рывком выдвигая ящик с картами. — Наш невидимый друг указал мне на слабое место в броне. И за это я ему даже благодарен. Он думает, что напугал меня. Думает, что я забьюсь в щель и буду ждать его хода.

Я развернул на столе карту губернии. Палец с силой уперся в точку, обозначающую Тулу, и провел линию на север.

— Но он ошибся в оценке противника.

— Что мы будем делать? — Иван Дмитриевич подошел ближе. Его тон изменился. Теперь он говорил не с подопечным изобретателем, а с командиром перед боем.

— Мы меняем стратегию. Полностью, — я поднял на него взгляд. — До этого мы играли в песочнице. Строили куличики, радовались, что они не рассыпаются. Теперь начинается война.

— Линия до Москвы? — уточнил он.

— Да. Но не так, как планировали. Никаких «постепенных этапов». Никаких зимних каникул для строителей. Мы должны быть в Москве до первых серьезных морозов.

Иван Дмитриевич скептически покачал головой:

— Это невозможно, Егор Андреевич. Осень на носу. Дожди размоют дороги. Людей не хватит.

— Людей вы найдете, — отрезал я, и в моем голосе прозвучали металлические нотки, которых я сам от себя не ожидал. — Поднимите гарнизоны. Привлеките каторжан. Мне плевать. Но мне нужны тысячи рук. Прямо сейчас.

Я схватил перо, макнул его в чернильницу и начал быстро набрасывать список на чистом листе.

— Первое: гуттаперча. Это застывший сок деревьев, растут в Малайе, на островах. В Европе она уже известна как диковинка, из неё делают трости, посуду. У английских купцов в Петербурге она должна быть. Скупите всё. Любые партии, по любой цене. Золотом, векселями, угрозами — неважно. Мне нужно много. Очень много.

— Гуттаперча… — Иван Дмитриевич пробовал слово на вкус. — Запишу. А сера?

— Сера есть на уральских заводах, у Строганова. Напишите ему от моего имени, пусть шлёт обозы немедленно. Срочно. Мне нужно «вулканизировать» изоляцию. Сделать её эластичной, как кожа, и прочной, как камень. Только так мы переживем зиму.

Я швырнул перо на стол. Чернильная клякса расплылась по бумаге, как черная кровь.

— Он думает, что я буду защищаться, Иван Дмитриевич. Что я буду перекладывать изоляцию на уже построенном участке и топтаться на месте. Но мы пойдем вперед. Мы потянем линию на новой изоляции сразу к Москве. А старый участок… старый участок мы переделаем по ходу дела, не останавливая движения.

Иван Дмитриевич смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Вы изменились, Егор Андреевич. За последние десять минут.

— Я просто снял розовые очки, — мрачно усмехнулся я. — Знаете, Иван Дмитриевич, я ведь до последнего надеялся, что мои знания здесь — это дар. Что я смогу просто улучшать жизнь, лечить людей, строить машины. Но этот «Инженер»… он прав в одном. Это шахматная доска. И если ты не бьешь фигуру противника, он бьет твою.

Я подошел к нему вплотную.

— Усильте охрану на линии. Максимально. Каждый столб, каждая верста провода должны быть под присмотром. Введите военное положение в зоне строительства. Любой, кто подойдет к линии без пропуска — шпион или диверсант.

— Это жестко, — заметил глава Тайной канцелярии, но в его глазах я видел одобрение.

— Это необходимо. Наш враг — не Наполеон. Наполеон — это танк, прущий напролом. А «Инженер» — это снайпер. Он знает химию, знает физику, знает историю. Он будет бить по технологиям. Он попытается дискредитировать нас перед Императрицей, устроив аварию в самый нужный момент. Мы не дадим ему этого шанса.

Иван Дмитриевич кивнул, надевая шляпу.

— Я отправлю курьеров в Петербург и на Урал сегодня же ночью. Казаки будут подняты по тревоге. Но, Егор Андреевич… — он задержался на пороге, его рука замерла на дверной ручке. — Вы уверены, что справитесь? Знать, что где-то там есть кто-то равный вам… или даже превосходящий… это тяжелая ноша.

Я посмотрел на пустой камин.

— Он назвал меня «идиотом», Иван Дмитриевич. В моем мире за такие слова принято отвечать. Он хочет встретиться в Москве? Я приду туда. Но я приду не как проситель и не как жертва. Я приду туда по своим проводам, со своей связью и со своей правдой.

— Доброй ночи, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич чуть поклонился, чего раньше никогда не делал, и вышел в дождливую ночь.

Я остался один. Адреналин бурлил в крови, прогоняя сон. Спать было нельзя. Нужно было пересчитать формулы, составить новые чертежи для студентов, способных работать с гуттаперчей, продумать логистику.

Я сел за стол, придвинул к себе стопку чистой бумаги и новую лампу. Свет упал на мои руки. Они не дрожали.

«Проект Перелом», говоришь? Ну что ж, коллега. Посмотрим, чьи кости хрустнут первыми.

Я обмакнул перо в чернила и вывел заголовок: «План ускоренного строительства линии Тула-Москва. Особой секретности».

Работа началась.

Сон не шёл. Да и какой может быть сон, когда у тебя под ногами разверзлась бездна, а ты только что понял, что стоял на её краю с завязанными глазами? Я мерил шагами кабинет — от погасшего камина до окна, за которым бесновалась непогода, и обратно. Письмо «Инженера», не давало сидеть на месте. Оно требовало действий. Немедленного, прямого, грубого действия.

Я резко дёрнул шнур звонка. Где-то в глубине дома звякнул колокольчик.

Через минуту в дверь просунулась заспанная физиономия Матрёны. Платок сбился набок, глаза слипались.

— Барин? Случилось чего? Ночь на дворе, петухи ещё не пели…

— Разбуди Захара, — приказал я, не оборачиваясь. — Пусть немедленно пошлёт людей за Николаем Фёдоровым и Александром Зайцевым. Экипаж пусть возьмут, дождь льёт как из ведра.

Матрёна охнула, прикрыв рот ладонью:

— Да окститесь, Егор Андреевич! Они поди спят давно, время — третий час пошёл! Заболела матушка-барыня, не дай Бог?

— Все здоровы, Матрёна. Делай, что говорю. Скажи — вопрос жизни и смерти. Пусть одеваются и едут сюда. Срочно. И самовар поставь. Крепкого чаю нам, самого чёрного, какой найдёшь.