Я присел на корточки и прутиком начертил на земляном полу схему.

— Вот смотри. Берём чугунный котёл. Большой. Закладываем туда сырьё. Герметично закрываем крышкой. От крышки ведём трубу — керамическую или чугунную, но лучше керамику, чтобы не разъело. Трубу эту — в камеру охлаждения. В другой сосуд, можно кирпичный, но обмазанный глиной изнутри.

Савелий наклонился, разглядывая мой рисунок. Кузнечная смекалка уже заработала, вытесняя удивление.

— Как самогонный аппарат, что ли? — хмыкнул он.

— Да! — я ткнул пальцем в землю. — Принцип тот же. Греем котёл. Сера плавится, потом кипит. Пары поднимаются, идут по трубе. Грязь, камни, земля — всё остаётся в котле. А в холодном сосуде пары оседают чистым жёлтым порошком. Сублимация.

— Субли… тьфу ты, язык сломаешь, — проворчал Савелий. — А греть чем? Огнём открытым нельзя, вспыхнет — ползавода на воздух взлетит.

— Умница, — похвалил я. — Огнём нельзя. Сделаешь печь с закрытой топкой, чтобы пламя котла не касалось, только жар шёл. И все стыки глиной промазать так, чтобы ни щелочки. Если воздух попадёт внутрь горячего котла — бахнет.

Савелий выпрямился, вытирая руки. Лицо его стало серьёзным.

— Опасно это, Егор Андреевич. «Адская кухня» получится.

— Знаю. Поэтому и прошу тебя. Больше никому не доверю. Выдели место на отшибе, у реки, подальше от основных цехов. Сколоти навес. Возьми самых толковых мужиков, кто не пьёт и с головой дружит. Я дам чертежи печи сегодня к вечеру.

Кузнец вздохнул тяжело, всей грудью, словно мехи раздул.

— Ну, коли надо… Сделаем. Гончара позову, трубы ладить. Котлы у нас есть старые, переделаем. Но вонять будет, барин… На всю округу.

— Пусть воняет, фильтры поставь, не забудь, — зло сказал я, глядя на дымящие трубы завода. — Главное, чтобы к зиме у меня были бочки с чистой серой. Иначе нам всем эта зима последней покажется.

Следующие дни превратились в лихорадочную гонку.

Иван Дмитриевич сдержал слово. Его сеть заработала с эффективностью хорошо смазанного механизма. Каждое утро к моему дому подъезжали курьеры с небольшими свёртками.

Улов был пёстрым и жалким, но он был.

Из Тульской губернской аптеки привезли три фунта старых гуттаперчевых пластин. Из Москвы доставили конфискованную у какого-то контрабандиста партию малайских статуэток — уродливых божков, вырезанных из тёмной, твёрдой смолы. Какой-то помещик, желая выслужиться перед Тайной канцелярией, прислал свою коллекцию тростей — две из них оказались гуттаперчевыми.

Мы с Ричардом и Николаем Фёдоровым принимали всё. Ломали, пилили, сортировали. Лаборатория превратилась в склад старьёвщика.

А на берегу реки, за заводской оградой, Савелий Кузьмич строил свой «адский самогонный аппарат».

Я приезжал туда каждый день. Видел, как растут кирпичные стены печи, как гончары, ругаясь, подгоняют керамические трубы, обмазывая стыки жирной глиной. Савелий гонял рабочих нещадно, проверяя каждый шов. Он понимал: малейшая искра, малейшая утечка паров серы — и всё превратится в огненный факел.

Сырьё — грязные жёлто-серые глыбы самородной серы — уже везли с уральских складов Строганова, где она лежала никому не нужная веками.

Время утекало сквозь пальцы. «Инженер» где-то в Москве наверняка пил шампанское, уверенный, что его диверсия с закупкой удалась. Он думал, что оставил меня без материалов.

«Идиот», — вспомнил я его письмо.

Ну что ж. Посмотрим. Я собирал свой «резиноид» по крупицам, из мусора и грязи, из аптечных остатков и древних камней. Это было не изящное производство двадцать первого века. Это была грубая, грязная, опасная работа века девятнадцатого.

Но именно так здесь ковалась победа.

Дождь за окном сменился мокрым снегом — первым в этом году, ранним и злым. Белые хлопья таяли, едва коснувшись грязной брусчатки заводского двора, но для меня это был не просто каприз погоды. Это был таймер. Тикающий, неумолимый механизм, отсчитывающий время до катастрофы.

Я сидел в лаборатории, вертя в руках кусок медной проволоки, той самой, которую мы уже начали покрывать нашим эрзац-составом из гуттаперчи и серы. Чёрная, блестящая, пахнущая палёной резиной жила выглядела надёжно. Химия сработала. Мы победили холод, победили хрупкость изоляции.

Но победили ли мы физику?

Я с силой потянул проволоку за концы. Медь — металл благородный, но мягкий. Податливый. Под пальцами я почувствовал, как жила едва заметно, но всё же поддалась, удлинилась.

— Пластическая деформация, — пробормотал я себе под нос, и холод, не имеющий отношения к погоде, пополз по спине.

В голове всплыла картинка из учебника физики за восьмой класс: обледенение проводов. Ледяная муфта. Я представил наши пролёты между столбами. Пятьдесят, иногда семьдесят метров. Медный провод, даже в изоляции, весит немало. А когда на него налипнет мокрый снег? Если ударит ледяной дождь, превратив тонкую нить в толстый ледяной трос? Вес увеличится в десятки раз.

Медь не выдержит. Она просто растянется под собственной тяжестью и тяжестью льда, изоляция лопнет от натяжения, а потом — обрыв. Или, что ещё хуже, провод провиснет до земли, где его порвут лоси, кабаны или просто зацепит проезжающая телега.

«Инженер» смеялся над моей изоляцией. Но он ничего не сказал про механическую прочность. Почему? Ждал, когда я споткнусь сам? Или считал это очевидным для «идиота»?

Я отшвырнул кусок провода и резко встал.

— Захар! — гаркнул я в коридор. — Зови Николая и Александра. Снова.

— Да они ж только прилегли, Егор Андреевич, — донёсся из-за двери жалобный голос верного помощника. — Александр Петрович прямо на тюках с пенькой уснул в сарае…

— Буди! — рявкнул я. — И тащи сюда моток самой крепкой бечёвки, что найдёшь. И пеньковый канат. Живо!

Когда они вошли, на них было больно смотреть. Николай Фёдоров осунулся, под глазами залегли тёмные круги, пенсне держалось на носу только чудом. Александр Зайцев выглядел ещё хуже: сюртук в пятнах сажи и серы, руки дрожат, в глазах — немая мольба о пощаде. Они выкладывались на двести процентов, перестраивая производство под вулканизацию, и считали, что худшее позади.

Мне предстояло стать тем, кто скажет им, что ад только начинается.

— Мы не можем вешать провод так, как планировали, — сказал я вместо приветствия, бросая на стол моток пенькового каната.

Зайцев моргнул, словно не понимая русского языка. Николай снял пенсне и начал медленно протирать его полой сюртука, выигрывая время.

— Егор Андреевич, — начал он осторожно, как говорят с буйнопомешанным. — Мы запустили экструдеры. Савелий Кузьмич наладил подачу серы. Первые вёрсты нового провода уже мотаются на катушки. Мы готовы тянуть.

— Если мы натянем эту медь на столбы, — я ткнул пальцем в чёрный провод, — первый же ледяной дождь оборвёт её к чертям собачьим. Медь мягкая. Она не выдержит веса льда и ветра на длинных пролётах.

— Но мы же натягивали! — вспыхнул Зайцев, и в его голосе прорезалась истерика. — До Помахово висит! И ничего!

— До Помахово было лето, Саша! — я ударил ладонью по столу. — И пролёты мы там делали короче. А сейчас мы идём через леса, через овраги, где столбы будут стоять редко. Зимой на проводе нарастёт пуд льда. Медь растянется, истончится и лопнет. Мы построим линию, которая умрёт в феврале.

В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, ватная.

— И что вы предлагаете? — тихо спросил Николай. — Заменить медь на железо? Но сопротивление… Сигнал затухнет через пять вёрст.

— Нет. Медь остаётся для тока. Но нам нужен хребет. Скелет, который возьмёт на себя нагрузку.

Я взял со стола толстый пеньковый канат, просмолённый, грубый, пахнущий дёгтем. Рядом положил тонкий медный провод в нашей новой чёрной изоляции.

— Мы пустим их парой, — я начал прикладывать провод к канату. — Канат натягиваем между столбами как струну. Он держит вес. Он держит ветер. А медный провод… мы подвязываем к нему снизу. Свободно, без натяжения.