Я снова прошёлся по кабинету.

— Мы вступаем в гонку, друзья мои. И приз в этой гонке — не деньги и не ордена. Приз — это будущее России. Если мы опоздаем, если позволим погоде или врагам остановить нас… мы проиграем войну, которая ещё даже не началась.

Я остановился перед ними.

— Завтра на рассвете начинаем. Николай — ты готовишь цех для работы с новым составом. Ищи экструдеры, прессы, всё, что может давить густую массу на провод. Александр — ты собираешь экспедицию. Карты, геодезические инструменты, оружие. Хоть спите в сёдлах, но то, что я сказал — сделайте.

— Есть, — коротко ответил Зайцев, вставая.

Николай тоже поднялся. Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Вы что-то знаете, Егор Андреевич, — сказал он не вопросительно, а утвердительно. — Что-то такое, о чём не говорите. Эта «гуттаперча», эта уверенность в диверсиях…

— Знаю, Коля, — я положил руку ему на плечо. — Я знаю, что мы не одни в этом мире умные. И что наши конкуренты не дремлют. Этого достаточно?

— Достаточно, — вздохнул он. — Если вы говорите, что надо — значит, надо. Мы сделаем.

Они ушли. Я слышал, как внизу хлопнула тяжёлая входная дверь, как зацокали копыта по мокрой брусчатке.

Я остался один в тишине кабинета. Дождь всё так же барабанил в стекло, выбивая свой бесконечный ритм. Но теперь этот ритм не казался мне похоронным маршем. Это была дробь барабанов перед атакой.

Я подошёл к столу, взял перо и придвинул к себе чистый лист. Нужно было набросать чертёж установки для нанесения горячей гуттаперчи на провод. «Инженер» советовал использовать температуру 140 градусов. Что ж, спасибо за совет, ублюдок. Я им воспользуюсь.

Но я добавлю кое-что от себя. Я придумаю, как армировать эту изоляцию. Как сделать так, чтобы твой хвалёный «Проект Перелом» сломал об неё зубы.

Работа предстояла адская.

Следующие три дня слились для меня в одну сплошную, лихорадочную гонку со временем. Сон стал роскошью, еда — топливом, которое я закидывал в себя на ходу, не чувствуя вкуса. Мой кабинет превратился в штаб, а лаборатория Ричарда — в поле битвы, где мы сражались не с болезнями, а с самой природой материи.

Ричард, к его чести, воспринял мою новую одержимость с тем спокойным английским стоицизмом, который меня всегда в нём восхищал. Когда я ворвался к нему в лазарет с безумными глазами и потребовал всё, что он знает о тропических растениях, он лишь аккуратно отложил скальпель, которым чистил инструменты, и спросил: «Опять спасаем империю, Егор Андреевич?»

— Хуже, Ричард. Мы спасаем будущее, — ответил я.

Теперь мы сидели в его лаборатории, окружённые колбами, ретортами и запахом, от которого у нормального человека слезились бы глаза. На столе перед нами лежали бумаги с чертежами, заметками и несколько моих набросков.

— Гуттаперча… — Ричард задумчиво вертел в руках кусок засохшей смолы, который нам чудом удалось найти у одного тульского антиквара. Это была старая, потрескавшаяся трость, которую мы безжалостно распилили. — Palaquium gutta. Семейство Сапотовые. Растёт на Малайском архипелаге. Местные жители используют сок для рукояток ножей и… кажется, для ловли птиц, как клей.

— Да, — кивнул я, наблюдая, как Ричард нагревает небольшой осколок трости над спиртовкой. — При нагревании она размягчается, становится пластичной, как глина. При остывании твердеет, но сохраняет форму. Это идеальный изолятор, Ричард. Вода ей нипочём.

— Но вы говорили, что она хрупкая на холоде, — заметил англичанин, тыкая пинцетом в размягчённую массу. — Смотрите, она уже твердеет. Если мы покроем ею провод, а потом ударит мороз…

— Она рассыплется, как стекло, — закончил я за него. — Поэтому нам нужна не просто гуттаперча. Нам нужен новый материал. Модифицированный.

Я подошёл к полке с реактивами и взял банку с жёлтым порошком.

— Сера? — Ричард поднял бровь. — Вы хотите смешать органическую смолу с серой? Это алхимия, Егор Андреевич.

— Это химия, друг мой. Химия полимеров, — я поставил банку на стол. — Нам нужно найти способ «сшить» молекулы гуттаперчи с помощью серы. Создать поперечные связи. Если мы подберём правильную температуру… мы получим материал, который будет гнуться на морозе, но не ломаться. И не потечёт на жаре.

Ричард посмотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда я предлагал использовать эфир для наркоза или мыть руки хлоркой перед операцией. Смесь скепсиса и любопытства.

— Вы говорите так уверенно, словно уже видели этот материал, — проницательно заметил он.

— Видел, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности о покрышках автомобилей и резиновых сапогах из моего времени. — Во сне, Ричард. В том же сне, где видел телеграф.

Он вздохнул, понимая, что большего я не скажу, и поправил пенсне:

— Хорошо. Допустим. Но где мы возьмём сырьё? Трость антиквара — это грамм двести, не больше. Нам нужны тонны.

— Иван Дмитриевич уже отправил курьеров, — успокоил я его. — В Петербурге, в порту, наверняка есть склады Ост-Индской компании или голландских купцов. Гуттаперча там считается экзотикой, но она есть. Я велел скупать всё. Любые изделия, сырец, застывший сок. Всё, что найдут.

— А пока курьеры скачут, — Ричард взял ступку и пестик, — мы будем тренироваться на этой несчастной трости?

— Да. Мы должны найти формулу. Пропорции. Температуру. Сколько серы? Пять процентов? Десять? Тридцать? При какой температуре она вступает в реакцию, но не сжигает смолу? Сто двадцать градусов? Сто сорок?

Ричард посмотрел на кусочек смолы, потом на банку с серой, потом на меня. В его глазах зажёгся азарт исследователя.

— Знаете, Егор Андреевич, — усмехнулся он, — в Англии меня считали неплохим хирургом. Но здесь, с вами, я чувствую себя средневековым магом, который варит философский камень.

— Поверь мне, Ричард, этот камень будет подороже золота, — серьёзно ответил я. — Приступаем.

Следующие часы превратились в бесконечную череду проб и ошибок. Мы толкли серу, плавили гуттаперчу, смешивали, грели, остужали. Лаборатория наполнилась удушливым запахом палёной резины и тухлых яиц.

— Опыт номер двенадцать, — констатировал Ричард, вынимая из тигля чёрный, обугленный комок. — Слишком высокая температура. Сера выгорела, смола разложилась.

— Снижаем до ста тридцати, — скомандовал я, делая пометку в журнале. — И меньше серы. Попробуем три процента.

Мы работали как одержимые. Ричард взвешивал ингредиенты с аптекарской точностью, я следил за температурой масляной бани, в которой грелся тигель. Мы создали примитивный термостат, чтобы контролировать температуру.

К вечеру у нас на столе лежало с десяток образцов. Одни были липкими, как мёд. Другие крошились в пальцах. Третьи были твёрдыми, как эбонит.

— Мы ищем баланс, — бормотал я, разглядывая очередной неудачный кусок. — Нам нужна эластичность резины и прочность пластика.

Ричард устало потёр глаза:

— Егор Андреевич, может, перерыв? Мы дышим парами серы уже шесть часов. Это не очень полезно для здоровья, даже если мы изобретаем панацею. Да и что такое ваш этот пластик, я не совсем понимаю, честно говоря…

— Ещё один опыт, — упрямо сказал я, отмахнувшись на его оговорку про пластик. — Попробуем добавить оксид свинца. Я читал… вспомнил, что он может ускорить реакцию. Как катализатор.

Ричард молча кивнул, достал банку с глётом.

Мы смешали гуттаперчу, серу и немного свинцового глёта. Нагрели смесь до ста сорока градусов. Держали двадцать минут, постоянно помешивая стеклянной палочкой. Масса стала тёмно-коричневой, густой, тягучей.

Потом мы вылили её на металлическую пластину и дали остыть.

Когда образец затвердел, я взял его в руки. Он был тёплым, гладким. Я попробовал согнуть его. Он подался, упруго сопротивляясь, но не сломался и не треснул. Я отпустил — он вернул форму.

— Ричард, — тихо позвал я. — Смотри.