— Физически мы в Москве, — сказал он тихо. — Теперь главное.

Мы поднялись на второй этаж. Здесь, в большой пустой зале, пахло пылью и нежилым холодом. Посреди комнаты стоял простой стол, на котором уже были расставлены приборы, привезённые нами в карете: гальваническая батарея — ряд стеклянных банок с кислотой и цинковыми пластинами, телеграфный ключ.

Конец кабеля лежал на полу, с него капала талая вода, образуя тёмную лужу на паркете.

Николай, бледный как полотно, с трясущимися руками, начал зачищать жилу ножом. Медь блеснула тускло, красновато.

— Земля? — спросил я хрипло.

— Подключена, — ответил Александр Зайцев, указывая на толстый провод, уходящий к массивной печной заслонке, которую мы использовали как заземление за неимением лучшего.

В комнате повисла тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание солдат в коридоре и гул толпы на улице.

Я подошёл к столу.

Тысячи столбов. Десятки тысяч узлов. Грозы, морозы, диверсии, воровство, бюрократия. Всё это сейчас сходилось в одной точке — в этом конкретном телеграфном ключе.

Если где-то там, в лесах под Подольском, дерево упало на провод и перебило жилу, — цепь будет разомкнута. Если где-то лопнула изоляция и ток уходит в землю — это будет провал. Если «Инженер» всё-таки нашёл способ перерезать линию незаметно…

— Подключай, — скомандовал я.

Николай поднёс зачищенный конец провода к клемме.

Я смотрел на стрелку. Иван Дмитриевич замер, перестав дышать. Павел закрыл глаза.

Контакт.

Стрелка дёрнулась. Резко, уверенно качнулась вправо и замерла, подрагивая.

Живая.

Линия была живой. Ток, рождённый в наших батареях, прошёл через всю губернию, преодолел сопротивление металла, пробился сквозь холод и расстояние, и теперь был здесь.

— Цепь замкнута, — прошептал Николай, и голос его сорвался. — Сопротивление в норме. Утечек нет.

Я оперся руками о стол, чувствуя, как колени превращаются в вату. Меня накрыло не радостью, а опустошением. Словно из меня вынули стержень, который держал меня все эти месяцы.

— Работает, — сказал я, глядя на Ивана Дмитриевича. — Мы сделали это. Мы связали их.

Глава Тайной канцелярии медленно выдохнул и позволил себе едва заметную улыбку.

— Егор Андреевич, — сказал он. — Вы построили дорогу. Теперь по ней нужно пустить первый экипаж.

Я кивнул. Да. Физика победила. Теперь начиналась политика.

Временный штаб на Знаменке гудел, как улей, в который сунули палку. Но этот гул был не хаотичным, а напряжённым, сфокусированным в одной точке — на столе, где стоял наш «алтарь» науки: телеграфный аппарат, батарея лейденских банок и гальванометр.

За окном, сквозь мутное, подёрнутое морозным узором стекло, пробивался серый зимний свет. Москва просыпалась, не подозревая, что её нервная система только что получила свой первый, самый важный импульс.

Я стоял, опершись руками о край стола, и чувствовал, как дрожат пальцы. Не от холода — в комнате натопили так, что можно было сидеть в одной рубахе, — а от адреналинового отката. Ток прошёл. Линия жива. Но это был лишь «прозвон» цепи, техническая проверка на целостность. Теперь предстояло вдохнуть в неё смысл.

— Николай, — мой голос прозвучал хрипло, будто я кричал на морозе несколько часов. — Проверь напряжение ещё раз.

Николай Фёдоров, обычно педантичный и спокойный, сейчас напоминал студента перед решающим экзаменом. Он суетливо поправил пенсне, которое то и дело сползало на кончик носа от испарины, и склонился над приборами.

— Есть, Егор Андреевич. Сейчас… — Он коснулся щупами клемм. Стрелка гальванометра качнулась и замерла на отметке, которую мы условно приняли за норму. — Падение напряжения в пределах расчётного. Утечки минимальны. Изоляция держит, даже на том проклятом участке у Воробьёвых.

— Чудо, — выдохнул Александр Зайцев, стоявший рядом с журналом наблюдений. — Просто чудо, что тренога не поехала.

— Не чудо, Саша, а физика и две тонны булыжников, — буркнул я, не отрывая взгляда от аппарата. — Готовность к передаче?

— Готовность полная, — Николай сел на стул оператора, положил руку на ключ. Его пальцы слегка подрагивали, но, коснувшись костяной головки, замерли, обретая твёрдость.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Даже солдаты караула в коридоре, казалось, перестали дышать. Иван Дмитриевич, стоявший у окна, обернулся. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как он стиснул кулаки за спиной. Для него это было не менее важно, чем для меня. Если я провалюсь сейчас, его репутация рухнет вместе с моей.

— Отправляй, — скомандовал я. — Одно слово. «Москва».

Николай кивнул.

Тик. Тик-тик. Тик.

Сухой, отрывистый стук ключа разрезал тишину. Это был звук новой эпохи. Не пушечный выстрел, не барабанная дробь, а этот мелкий стрекот латуни о латунь.

Электрический импульс сорвался с контактов и понёсся прочь из этой комнаты. Он нырнул в чёрный кабель, свисающий из окна, промчался по крышам, перепрыгнул через Москву-реку по нашей циклопической треноге, пролетел над заснеженными лесами, миновал Подольск, Серпухов, пересёк Оку…

Почти двести вёрст.

В моём времени это расстояние казалось смешным. Полтора часа на электричке. Звонок по мобильному — мгновение. Но здесь, в 1810 году, это была бездна. Пропасть, которую мы только что попытались перепрыгнуть.

— Отправлено, — тихо сказал Николай, убирая руку с ключа.

Теперь началось самое страшное. Ожидание.

Я смотрел на секундную стрелку карманных часов, лежащих на столе. Она двигалась рывками, мучительно медленно.

Десять секунд. Двадцать.

В Туле сейчас сидит Соболев. Или кто-то из его сменщиков. Он должен услышать сигнал, расшифровать его, понять, что это не помеха, не наводка от атмосферного электричества, а осмысленное слово. Потом он должен записать его в журнал. Потом — положить руку на ключ и отбить ответ.

Тридцать секунд. Сорок.

— Может, обрыв? — шёпотом спросил Александр. — Пока сигнал шёл туда…

— Тихо! — шикнул я.

Пятьдесят секунд. Минута.

Сердце колотилось где-то в горле. В голове проносились картины катастроф: упавшая сосна, лопнувший от мороза изолятор, пьяный ямщик, сбивший столб телегой, диверсия «Инженера» в самый последний момент…

Минута двадцать.

— Долго, — пробормотал Иван Дмитриевич.

И тут аппарат ожил.

Щёлк.

Мы все вздрогнули.

Щёлк-щёлк-щёлк. Щёлк.

Рычаг приёмного механизма заплясал, выбивая дробь по бумажной ленте, которая медленно ползла из катушки. Чернильное перо оставляло на ней точки и тире — кривые, поспешные, но такие желанные.

Николай схватил ленту, вчитываясь в символы, как монах в священное писание. Его губы беззвучно шевелились.

— «С… Л… Ы…» — начал он переводить, и голос его креп с каждой буквой. — «Ш… И… М… Слышим… О… Т… Л… И… Ч… Н… О…»

Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Я оперся о спинку стула Николая, чтобы не упасть.

— Дальше! — потребовал я.

— «П… О… З… Д… Р… А… В… Л… Я… Е… М…» — Николай поднял на меня сияющие глаза, поверх съехавшего пенсне. — «С… О… С… Т… О… Л… И… Ц… Е… Й…»

— «Слышим отлично, поздравляем со столицей», — повторил Александр, и вдруг заорал, забыв про субординацию и приличия: — Есть! Есть контакт! Работает!

Он схватил Николая за плечи и начал его трясти от радости.

Иван Дмитриевич подошёл к столу. Он не кричал, не прыгал, но я видел, как разгладилась морщина меж его бровей. Он положил руку на моё плечо и крепко, по-мужски сжал.

— Вы сделали это, Егор Андреевич. Вы действительно это сделали.

Дверь распахнулась, и в комнату, привлечённые криком Александра, заглянули солдаты караула и дежурный офицер.

— Что случилось? — тревожно спросил поручик, рука которого лежала на эфесе сабли.

— Победа, поручик! — гаркнул я, поворачиваясь к ним. Усталость как рукой сняло. — Мы только что говорили с Тулой! Мы слышали их так же ясно, как я слышу вас!