Мимо нас прошел взвод солдат, тащивших длинный ящик.

— Осторожнее! — рявкнул Григорий, не оборачиваясь. — Там кислота! Перекосите — без ног останетесь!

Солдаты выровняли шаг.

— Знаешь, Гриша, Если бы мы возили все из Тулы, мы бы уже захлебнулись. А здесь… Здесь у тебя перевалочный пункт всей империи.

Григорий шмыгнул носом, покрасневшим на морозе.

— Да какая там империя, Егор Андреевич. Просто работу делаем. Лишь бы военные успевали столбы ставить. Мы-то их проволокой завалим, не сомневайтесь. Вон, третий склад уже под завязку. Если завтра обоз не придет, придется на улице складывать.

— Придет, — заверил я. — Я вчера телеграфировал Земцову. Он выделил еще батальон для транспортировки. Завтра здесь будет тесно от зеленых мундиров.

Мы прошли к складам готовой продукции. Это были длинные деревянные навесы, наспех сколоченные вдоль заводской стены.

Зрелище впечатляло. Ряды огромных катушек, уходящие в полумрак. Каждая обернута рогожей, на каждой — деревянная бирка с выжженным клеймом завода, номером партии и датой выпуска.

— Партия номер сорок восемь, — прочитал я на ближайшей бирке. — Вчерашняя?

— Сегодняшняя утренняя, — поправил Григорий. — Еще теплая.

Я приложил руку к кабелю сквозь рогожу. Он действительно хранил тепло экструдера.

— А вон там, — Григорий махнул рукой в дальний угол, — спецзаказ.

Я подошел ближе. Там стояли ящики другой формы — длинные, узкие, обитые железом по углам.

— Буры?

— Они самые. Савелий Кузьмич наладил поток. Ножи калим в масле, как вы велели. Сталь злая получается, землю грызет как сахар. Вчера инженерный капитан приезжал, чуть не расцеловал меня за них. Раньше, говорит, когда кострами отогревали землю, на одну яму полдня уходило, а теперь за час справляются.

Я открыл один ящик. Внутри, в промасленном сукне, лежали сменные лезвия для буров. Острые, хищные.

— Это не просто буры, Гриша. Это скорость. Каждый час, который мы выигрываем на установке столба, приближает нас к Смоленску.

Я закрыл крышку.

В этот момент я почувствовал невероятное облегчение. То самое чувство, когда ты отпускаешь руль велосипеда и понимаешь, что он едет сам. Равновесие найдено. Инерция набрана.

Децентрализация, которой я так боялся, оказалась единственно верным решением. Если бы я пытался контролировать каждый гвоздь, я бы сошел с ума, а стройка встала бы. Но здесь, в Подольске, система работала автономно.

Медь приходила. Сера варилась. Кабель полз. Обозы уходили.

— Ты молодец, Григорий, — сказал я серьезно. — Я не ошибся в тебе.

Он смутился, как тогда, в первый день.

— Стараемся, Егор Андреевич. Николай вон тоже… ночей не спит. Следит за химией. Если бы не он, мы бы давно брак погнали.

— Я знаю. Вы оба — моя опора.

Мы вышли обратно на свет.

— Ладно, директор, — я протянул ему руку. — Мне пора. Каменский ждет результатов по обучению операторов связи. Так что Николая прихвачу с собой, ты уж не серчай.

Григорий кивнул и крепко пожал мою руку.

— Езжайте, Егор Андреевич. Тыл не подведет. Пусть военные только ямы копать успевают. А уж начинки мы им дадим — хоть до Парижа тяни.

Я сел в сани. Захар гикнул, лошади рванули с места.

Я оглянулся. Григорий уже забыл обо мне. Он снова стоял на своем возвышении, тыкая карандашом в сторону очередного обоза, въезжающего в ворота.

— Да ты как первый раз — в красный сектор правь! Живее! Не задерживай проезд!

Завод гудел. Сердце билось ровно. Кровь империи текла по жилам, превращаясь в нервы войны. И я знал, что пока Григорий стоит на этом дворе со своей тетрадью, пульс не прервется.

Москва встретила нас не колокольным звоном и не хлебом-солью, а запахом казарм и скрипом гусиных перьев. Здание военного училища, которое Каменский выделил под наши нужды, было старым, с высокими потолками, где гуляло эхо, и ледяными сквозняками, от которых не спасали даже жарко натопленные голландские печи.

Мы заняли три большие аудитории на втором этаже. Николай Фёдоров и Фёдор Железнов, которого я выдернул из Тулы вслед за Григорием, уже третий час таскали столы, расставляя их рядами.

— Егор Андреевич, — Николай вытер лоб, оставив на нем грязную полосу. — Аппараты ставить парами? Или по одному на стол?

— Парами, Коля. Парами. Один передает, второй принимает. Они должны чувствовать партнера. Связь — это диалог, а не монолог в пустоту.

Я стоял у окна, глядя на плац, где маршировали кадеты. Их муштровали по старинке: шаг, поворот, ружье на плечо. Красиво, синхронно, бесполезно. То, чему мы собирались учить здесь, не имело ничего общего с шагистикой.

— Фёдор! — крикнул я Железнову, который монтировал на стене демонстрационную доску. — Что с батареями?

— В коридоре стоят, Егор Андреевич! — отозвался тот басом. — Тяжелые, заразы. Я солдат попросил помочь, сейчас занесут. Кислоту только завтра подвезут, интендант божился.

— Хорошо. Проверь клеммы. Чтобы ни одной окисленной не было. Если завтра у какого-нибудь поручика аппарат не заработает из-за плохой зачистки, он решит, что вся система дрянь.

— Сделаю, — кивнул Фёдор, доставая из кармана кусок жесткой кожи.

Завтра начинался ад. Не тот ледяной, что на трассе под Смоленском, а ад мозговой. Каменский сдержал слово: он согнал сюда три десятка офицеров инженерных войск. Капитаны, поручики, пара майоров. Люди, привыкшие строить мосты и рыть редуты.

Мне предстояло за месяц сломать им мозг. И собрать заново.

Утро началось с топота сапог. В аудиторию ввалилась толпа в зеленых мундирах. Лица разные: молодые, задорные, старые, обветренные, скептические. Они рассаживались за столы, с недоверием косясь на телеграфные ключи и мотки проводов.

Я вышел к кафедре. Тишина наступила не сразу. Кто-то шептался, кто-то скрипел стулом.

— Господа офицеры! — мой голос, усиленный акустикой зала, ударил по ушам.

Они затихли. Тридцать пар глаз уставились на меня.

— Меня зовут Егор Андреевич Воронцов. Полковник инженерной службы. И я здесь не для того, чтобы учить вас, как нажимать на кнопку. Этому можно научить и обезьяну за полдня.

По рядам прошел смешок.

— Я здесь для того, чтобы объяснить вам, почему эта кнопка, — я поднял руку с телеграфным ключом, — страшнее пушки.

Я положил ключ на стол.

— Вы привыкли мерить силу армии штыками. Калибрами. Пудами пороха. Это верно. Но это вчерашний день. Завтра победит тот, кто быстрее думает. Тот, кто узнает о маневре врага раньше, чем враг его закончит.

Я подошел к доске, на которой Фёдор уже развесил карты со схемами.

— Представьте ситуацию. Вы командуете корпусом под Вильно. Французы начинают переправу. Вы видите это. Ваши действия?

Поднял руку молодой капитан с пышными усами.

— Пошлю вестового в штаб армии, господин полковник.

— Отлично. Штаб в ста верстах. Вестовой скачет. Лошадь загнал, сам устал. Прискакал через пять часов. Пока в штабе прочли, пока приняли решение, пока отправили приказ обратно… Прошли сутки. Французы уже на этом берегу, развернули артиллерию и пьют ваше вино.

В зале повисла тишина.

— А теперь представьте, что у вас есть это, — я кивнул на аппарат. — Вы видите переправу. Вы нажимаете ключ. Через минуту в штабе знают: «Враг переходит Неман в квадрате Б-4». Через две минуты фельдмаршал отдает приказ резервному полку выдвигаться. Через три минуты полк уже строится. Враг еще не успел замочить сапоги, а его уже ждут пушки.

Я обвел взглядом аудиторию.

— Это не магия, господа. Это сжатие времени. Мы убиваем расстояние. Мы делаем армию единым организмом, где мозг мгновенно управляет рукой, даже если рука за сотни верст.

— Но, господин полковник, — подал голос майор с сединой на висках, сидевший в первом ряду. — Провода можно перерезать. Столбы повалить. Это же ненадежно.

— А вестового можно убить, — парировал я. — Лошадь может сломать ногу. Пакет может потеряться. Надежности нет нигде. Но линию можно починить за час. А мертвого гусара не воскресишь.