— Давление в норме! — крикнул он, перекрывая гул. — Открываю главный вентиль!

Он налег на огромное колесо задвижки. Пар с ревом рванулся в цилиндр.

Пшшшш!

Поршень дрогнул. Медленно, неохотно, словно просыпаясь от векового сна, он двинулся вперед. Шатун толкнул кривошип.

Клац!

Маховик качнулся. Раз. Другой.

Чух-чух… Чух-чух…

Ритм ускорялся. Огромное колесо набирало обороты, сливаясь в размытый круг. Земля под ногами мелко задрожала.

— Работает! — заорал кто-то из тульских.

Местные ахнули и попятились. Для них это было чудо. Железо ожило. Без лошадей, без воды, падающей на колесо мельницы. Просто от огня и воды.

Григорий стоял рядом со мной, скрестив руки на груди. Он не кричал, но я видел, как раздуваются его ноздри. Это был его триумф.

— Подключай компрессор! — скомандовал он, когда машина вышла на рабочий режим.

Савелий дернул рычаг сцепления. Ремень взвизгнул, и компрессор начал свою работу, с характерным чавкающим звуком засасывая воздух и загоняя его в ресивер.

Стрелка на манометре пневмосети дрогнула и поползла вправо.

— Пошла сила по трубам! — довольно крякнул Кузьмич.

Я подошел к ближайшему верстаку, где уже был смонтирован пневматический станок.

Взззз!

Шпиндель завертелся с бешеной скоростью.

— Ну что, господа, — я повернулся к собравшимся и показал рукой в сторону работающего станка. — Добро пожаловать в девятнадцатый век. Настоящий девятнадцатый век.

Городничий, стоявший в сторонке, снял шапку и вытер лысину платком, перекрестившись.

— Дьявольщина, — пробормотал он, но в его глазах читался восторг. — Чистая дьявольщина. Но как крутится!

— Это не дьявольщина, — громко сказал Григорий, перекрывая шум машины. — Это пневматика. И с завтрашнего дня этот «монстр» будет работать на нас. Мы не будем таскать тяжести на горбу. Мы не будем точить детали напильником до кровавых мозолей. За нас это будет делать воздух.

Он повернулся к рабочим.

— Кто хочет попробовать?

Вперед вышел молодой парень, местный, с вихрастым чубом.

— А давай, директор.

Григорий пропустил его к станку.

— Нажми вот тут. И держи крепче.

Парень нажал.

Резец вгрызся в металл, срезая ржавую стружку как масло. Парень от неожиданности чуть не выронил инструмент, но потом расплылся в широкой улыбке.

— Ух ты! Само режет!

Толпа загудела. Страх ушел, уступив место любопытству. Мужики подходили, трогали трубы, которые начали нагреваться от сжатия воздуха, цокали языками.

Я смотрел на это и понимал: всё получится. Завод будет. Кабель будет.

Григорий подошел ко мне.

— Ну как, Егор Андреевич? Не подвел?

— Превзошел ожидания, Гриша. Теперь главное — темп. Завтра начинаем монтаж новых экструдеров. Нужно масштабировать.

— Сделаем, — твердо сказал он. — Теперь, с такой силой за спиной, мы горы свернем.

Я кивнул и направился к выходу. Моя работа здесь была закончена. Механизм запущен, и у руля стоит надежный человек. А меня ждал телеграф и сводки с Западной линии.

В Подольске снег был не белым. Он был серым от сажи, черным от угольной пыли и местами желтым от серных испарений. Но для меня этот грязный, истоптанный тысячами сапог снег выглядел красивее альпийских вершин. Потому что это был цвет работающей промышленности.

Я стоял на галерее второго этажа главного цеха, глядя вниз, на то, что мы сотворили за какие-то две недели.

Внизу, в полумраке, разрезаемом лучами зимнего солнца из высоких окон и светом наших пневматических ламп (да, мы успели смонтировать и их, запитав от общего компрессора), двигалась бесконечная черная змея.

— Температуру держи! — голос Николая, сорванный до хрипоты, перекрывал гул машин. — Васька, не спи! Смесь густеет! Добавь пару в рубашку!

Николай больше не был похож на учителя. В перепачканном фартуке, с закатанными рукавами, он метался вдоль линии экструдеров, как дирижер адского оркестра.

Процесс, который мы наладили, был прост, как всё гениальное, и сложен, как всё, что делается в спешке.

В огромных чанах, тех самых, где раньше дубили кожи, теперь булькала наша адская смесь — «русский резиноид». Гуттаперча (вернее, её заменители, которые мы лихорадочно искали и смешивали), сера, оксид свинца. Запах стоял такой, что непривычные люди, заходя в цех, начинали кашлять и слезиться. Но рабочие привыкли. Им платили столько, что они готовы были дышать хоть чистым хлором.

Из чанов горячая масса подавалась в экструдеры. Медная жила, разматываемая с огромных катушек, проходила через фильеру, где на неё напрессовывалась горячая изоляция.

Кабель шипел, ныряя в длинную ванну с проточной ледяной водой, которую качали прямо из Пахры. Пар поднимался к потолку густыми клубами.

Григорий подошел ко мне неслышно, вытирая руки ветошью.

— Три версты за смену, Егор Андреевич, — сказал он тихо, но я услышал в его голосе гордость. — Три версты готового кабеля. Без брака.

— Проверяли? — спросил я, не отрывая взгляда от намоточных барабанов.

— Каждые десять саженей, — кивнул он. — Николай лично режет образцы. Центровка жилы идеальная. Слой равномерный. На морозе не трескается — мы бухту на ночь на улице оставляли, утром гнули — хоть бы хны. Эластичная, зараза.

Я посмотрел на него. Григорий осунулся, под глазами залегли тени, но в движениях появилась уверенность хищника, контролирующего свою территорию.

— Инженерные как? — спросил я. — Не бунтуют?

— Куда там, — усмехнулся Григорий. — Они ж военные. Им сказали: «Надо», они ответили: «Есть». Я их на самые тяжелые участки поставил. На загрузку сырья и на разгрузку готовых бухт. Там сила нужна, а не тонкость. Гражданские бы уже сбежали, а эти тянут.

Внизу, у ворот цеха, солдаты инженерной роты грузили готовые бухты на подводы. Работали без лишних разговоров. Сержант, стоявший у весов, что-то отмечал в журнале.

— А что с медью? — это был мой главный страх. Гуттаперчу мы нашли, серу добыли, но медь…

— Земцов прислал обоз вчера, — успокоил меня Григорий. — Две сотни пудов проволоки. Говорит, обобрал московские склады подчистую, даже колокола с какой-то заброшенной церквушки переплавить грозился, если не хватит. Пока запас есть на неделю.

— На неделю мало, — покачал я головой. — Надо писать в Тулу, пусть Савелий ищет поставщиков на Урале. Строганова трясет.

Мы спустились вниз. Гул машин стал громче. Пневматика шипела, стравливая лишнее давление, валы экструдеров вращались с гипнотической монотонностью.

Я подошел к линии контроля. Здесь сидел Николай и двое обученных им парней. Перед ними стоял таз с соленой водой, через который пропускали готовый кабель, подавая на него напряжение. Если изоляция где-то была пробита, гальванометр тут же дергался.

— Чисто? — спросил я.

— Как слеза, — Николай поднял на меня красные глаза. — За сегодня ни одного пробоя. Смесь удачная вышла, Егор Андреевич. Свинца добавили чуть больше, она стала плотнее.

— Молодец, Коля. Иди поспи.

— Не могу, — он помотал головой. — Сейчас новую партию серы загружать будут, надо проследить за помолом. Если крупинки крупные останутся — будут раковины в изоляции.

Я хлопнул его по плечу. Эти люди делали невозможное. Они превратили заброшенный сарай в завод будущего за две недели.

Мы вышли из кабельного цеха и направились в соседнее здание, бывший склад сырья. Теперь здесь звенело железо.

— А тут у нас «железячники», — пояснил Григорий, открывая дверь.

На нас пахнуло жаром горнов. Здесь работали кузнецы и слесари. Но работали не как раньше — каждый над своей деталью от начала до конца. Нет. Здесь я внедрил то, что в моем времени назовут конвейером Генри Форда, пусть и в зачаточном состоянии.

Вдоль длинных столов стояли люди.

Первый рубил пруток на мерные заготовки. Удар пневмомолота — дзынь! — кусок железа падает в ящик.

Второй нагревал заготовку и загибал конец.