Он вернулся к столу и начал собирать записи Берга в отдельный сундук, обитый изнутри металлом. Движения его были резкими, решительными.

— Наполеон, говорите? В следующем году?

— Да.

— И Москва сгорит?

— Сгорит, чтобы воскреснуть.

Иван Дмитриевич хлопнул крышкой сундука с такой силой, что, казалось, окна выскочат.

— Ну что ж… Значит, у нас мало времени. Берг хотел дать Бонапарту пулеметы. Мы их забрали. Теперь наша очередь использовать это знание. Пироксилин, говорите? «Красный» уровень приоритета?

— Да.

— Тогда за работу, полковник. Если нам суждено пройти через ад, давайте хотя бы вооружимся как следует. Чтобы эти… — он кивнул на сундук, — бритоголовые ублюдки из вашего будущего никогда не получили шанса появиться на свет. Или, по крайней мере, чтобы мы встретили их предтеч достойно.

Мы продолжили сортировку. Но теперь между нами не было недосказанности. Было мрачное, тяжелое понимание того, какой груз мы несем. И я видел, как в глазах Ивана Дмитриевича, привыкшего к интригам и политическому сыску, загорается новый огонь. Огонь человека, который заглянул в бездну и решил, во что бы то ни стало, не дать этой бездне поглотить его Родину.

Две недели пролетели как одна затяжная пушечная очередь. После вскрытия нарыва в особняке Берга и мрачных откровений в подвалах Тайной канцелярии, возвращение к рутине казалось почти курортом. Если, конечно, курортом можно назвать бесконечные мотания между Подольском и Москвой, ругань с поставщиками кислоты и ночные бдения над картами.

И вот, наконец, долгожданный сигнал.

Я сидел в своем штабе в здании училища, проверяя сводки по отгрузке изоляторов, когда аппарат на столе ожил.

Щелк-щелк-щелк…

«Почерк» был знакомый. Четкий, чуть сбивчивый от волнения, но уверенный. Коля Федоров.

«Смоленск. Линия замкнута. Ждём теста».

Я выдохнул, откладывая перо. Вот оно. Западный рубеж. Ворота в Европу, которые через год станут воротами в ад, теперь были на расстоянии одного нажатия ключа.

— Захар! — крикнул я в коридор. — Готовь экипаж! Едем в ставку к Каменскому!

Старый фельдмаршал, несмотря на почтенный возраст и подагру, о которой шептались адъютанты, в Москве бывал наездами, предпочитая держать руку на пульсе ближе к западным границам. Но сейчас, ради демонстрации «чуда техники», он прибыл в Первопрестольную и занял особняк на Тверской.

Когда мы вошли в залу, превращенную в оперативный штаб, атмосфера там царила, мягко говоря, скептическая. Генералы в золотых эполетах, полковники с наполеоновскими (ирония судьбы!) амбициями — все они смотрели на скромный деревянный ящик с проводами, установленный на лакированном столе красного дерева, как на ярмарочную обезьянку.

— Ну-с, полковник, — проскрипел Каменский, не поднимаясь из кресла. Он вертел в руках табакерку, и взгляд его был колючим. — Докладывают, что вы дотянули свою паутину до самого Смоленска.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство. Линия Москва-Смоленск готова к эксплуатации.

— Готова… — протянул один из генералов, тучный мужчина с бакенбардами, кажется, из интендантства. — На бумаге всё гладко. А на деле, голубей пускать не придется?

По залу прошел смешок. Я лишь чуть улыбнулся уголками губ. Смейтесь, господа. Смейтесь.

— Разрешите приступить к демонстрации? — спросил я, игнорируя шпильку.

Каменский махнул рукой:

— Валяйте. Только без фокусов, Воронцов. В прошлый раз с шифровками было эффектно, но сегодня у меня настроение не для ребусов.

Я подошел к аппарату. За ключом сидел мой лучший ученик из московского набора, поручик Ветров. Он побледнел, увидев столько начальства, но руки держал на столе спокойно.

— Поручик, — сказал я негромко. — Вызовите Смоленск. Запросите погоду и… скажем, меню сегодняшнего обеда в офицерском собрании.

Генералы переглянулись. Меню? Серьезно?

Ветров начал отбивать ритм.

Щелк-щелк-щелк… Щелк-щелк…

Звук в тишине огромной залы, украшенной лепниной и портретами императоров, казался чужеродным, механическим.

— И долго ждать? — нетерпеливо спросил тучный генерал. — Пока ваш сигнал доскачет…

Договорить он не успел.

Аппарат ожил. Лента поползла с такой скоростью, словно ее тянули с того конца.

Щелк-щелк-щелк…

Ветров, кусая губу, начал записывать расшифровку на бланке. Уже через минуту он оторвал листок и с идеальной выправкой протянул его мне.

Я пробежал глазами текст и не сдержал усмешки. Коля… В этом был весь Николай Федоров.

— Ваше Высокопревосходительство, — я подошел к Каменскому. — Ответ из Смоленска получен.

— Читайте вслух, — приказал фельдмаршал.

Я выпрямился и громко, с расстановкой, зачитал:

— «Смоленск на связи. Небо хмурое, ветер северо-западный, умеренный, с порывами, срывает треуголки. В меню офицерского собрания: щи суточные из квашеной капусты, каша гречневая с грибами, котлеты пожарские (слегка пересоленные, повар влюблен), кисель клюквенный. Командир гарнизона просит уточнить: правда ли, что в Москве расстегаи с визигой подорожали, или врут злые языки?»

Тишина повисла такая, что было слышно, как в камине трещит полено.

Генерал с бакенбардами побагровел.

— Это… это что за балаган⁈ Какие котлеты⁈ Какие расстегаи⁈ Мы тут стратегические вопросы решаем, а вы…

— Это, Ваше Превосходительство, — перебил я его, и мой голос эхом отразился от высокого потолка, — и есть стратегическая информация. Вы только что узнали, какая сейчас погода в четырехстах верстах отсюда. Вы узнали, что гарнизон сыт. Вы узнали моральный дух — шутят, значит, не паникуют. И всё это заняло ровно две минуты.

Каменский вдруг крякнул. Потом его плечи затряслись, и он рассмеялся — сухим, скрипучим, старческим смехом.

— Пересоленные котлеты… — выдавил он, вытирая слезу. — Ай да Воронцов! Ай да сукин сын!

Он повернулся к покрасневшему интенданту.

— А вы, генерал, чего насупились? Вы бы так быстро о подвозе фуража докладывали, как этот ящик про котлеты строчит!

Фельдмаршал встал, опираясь на трость, и подошел к столу с аппаратом. Он потрогал латунный ключ, словно проверяя его на прочность.

— Значит, до Смоленска? — спросил он уже серьезно.

— Так точно. И дальше, к границе. Парни Еропкина уже тянут ветку к Вильно.

— А обратно? — Каменский хитро прищурился. — Могу я этому шутнику в Смоленске ответить?

— Разумеется.

— Тогда пишите, поручик. — Фельдмаршал выпрямился во весь рост. — «Расстегаи не подорожали, но если будете плохо следить за линией — будете жрать одни сухари. Повару передать: еще раз котлеты пересолит — пойдет в пехоту. Каменский».

Ветров, едва сдерживая улыбку, начал отбивать сообщение.

Когда лента уползла в аппарат, Каменский повернулся ко мне. В его глазах больше не было смеха. Там была сталь.

— Спасибо, полковник. Сегодня вы доказали, что деньги казны не ушли в песок. Это… — он кивнул на аппарат, — это посильнее «Фауста» Гёте будет.

Он обвел взглядом притихших генералов.

— Всем запомнить этот день. Сегодня Россия стала меньше. В хорошем смысле. Теперь Смоленск — это не «где-то там, за лесами», а вот он, на расстоянии вытянутой руки.

— Разрешите идти, Ваше Высокопревосходительство? — спросил я. — У меня еще дела в Подольске.

— Ступайте, Воронцов. И… передайте вашему Федорову в Смоленске. Пусть бережет себя. Толковые шутники нам нужны.

Я вышел из особняка на Тверскую, вдохнул свежий морозный московский воздух. Снег под ногами скрипел, как телеграфная лента.

Всё работало. Система дышала. Мы начали связывать страну нервами из меди и гуттаперчи.

Успех с телеграфом был опьяняющим, как глоток холодного шампанского. Но похмелье наступило мгновенно. Стоило мне вернуться в душные кабинеты на Тверской, как эйфория от «пересоленных котлет» улетучилась. Перед нами лежала папка с грифом, который я сам мысленно нарисовал красными чернилами.