Я вытащил из папки лист с перехватом.

— Вот. Это мы перехватили на учениях в прошлый вторник. Депеша генерала Н. о передислокации обоза. Открытым текстом. Если бы это была война, обоз уже горел бы, атакованный легкой кавалерией врага.

Иван Михайлович побагровел еще сильнее, узнав, видимо, свою депешу.

— Шифры, плавающие ключи… — продолжил я, повышая голос, чтобы перекрыть ропот. — Это не прихоть. Это броня. Вы же не идете в бой без артиллерии? Так почему вы хотите идти в бой голыми в информационном смысле?

— Но иерархия! — не унимался Беннигсен. — Вы создаете государство в государстве! Ваш Штаб Связи в Москве становится каким-то спрутом!

— Штаб Связи — это нервный узел, — отрезал я. — И он должен быть один. Если каждый корпус начнет тянуть свои провода и придумывать свои правила, у нас будет не сеть, а клубок змей, кусающих друг друга за хвосты.

Каменский медленно поднялся. Шум мгновенно стих.

— Довольно, — его голос был сухим и ломким, как старый пергамент, но в нем звучала сталь. — Я выслушал вас, господа. Вы говорите о чести, о старых порядках. Воронцов говорит о победе.

Он взял мою папку с Уставом.

— Я подписал этот документ не глядя в прошлый раз. Теперь я изучил его. И я подписываю его снова. Навечно.

Он обвел тяжелым взглядом притихших генералов.

— С сего дня Устав телеграфной службы имеет силу закона. Любая попытка обойти то, что изложено в этой папке, надавить на оператора, передать открытое сообщение о передвижении войск будет расцениваться как предательство. И караться соответственно.

Фельдмаршал швырнул папку на середину стола.

— Воронцов прав. Проволоке плевать на ваши титулы и эполеты. Ей важен только сигнал. И этот сигнал должен быть четким, быстрым и тайным.

Он повернулся ко мне.

— Действуйте, полковник. Ваш Штаб Связи получает приоритетный статус. Подбирайте людей, расставляйте их. И если кто-то… — он выразительно посмотрел на Беннигсена, — будет мешать работе вашим начинаниям, докладывайте мне лично. По телеграфу. Шифром «Зенит».

Вернувшись на Волхонку, я чувствовал себя так, словно разгрузил вагон с углем. Но времени на отдых не было. Машина закрутилась.

Я собрал всех начальников смен в операционном зале.

— Господа, — сказал я, глядя на молодые, умные лица. — Утвердил. Мы получили карт-бланш. Теперь вы — не просто придаток к армии. Вы — ее глаза и уши.

Я развернул перед ними схему новых шифров.

— С завтрашнего утра переходим на систему «Кольцо». Каждая станция, каждый полк получает свой уникальный позывной и свой пакет ключей. Ключи меняем в полдень. Опоздание на минуту — доклад в особый отдел.

В зале повисла тишина. Они понимали ответственность. Одно дело — играть в «точки-тире» на учениях, другое — знать, что за ошибку могут расстрелять.

— И еще, — добавил я жестко. — Мы вводим протокол «Свой-Чужой». Каждая депеша подтверждается обратным эхом с подписью. Если подпись не сходится — связь рвем, на линию выходит егерская команда для поиска подключения. Враг хитер, но мы должны быть хитрее.

Работа закипела. Штаб превратился в улей. Мы рассылали курьеров с запечатанными пакетами шифров. Мы тестировали линии, нагружая их учебными тревогами. Мы выстраивали ту самую вертикаль, которая должна была удержать империю, когда на нее обрушится удар Великой Армии.

В один из вечеров Николай подошел ко мне с чашкой остывшего чая.

— Знаешь, Егор Андреевич, — тихо сказал он, глядя на работающих операторов. — Они там, в штабах, нас ненавидят.

— Знаю, Коля, — я потер виски. — Но когда придет Наполеон, они будут на нас молиться.

Я вернулся в Подольск, когда весенняя распутица уже начала подсыхать, превращая непролазную грязь в твердые, как камень, колеи. Но не погода занимала мои мысли. Меня волновало то, во что превратилось мое детище за эти безумные месяцы.

Когда мы только реквизировали старые кожевенные мастерские, это место напоминало декорации к дантову Аду: зловонные ямы, гнилые навесы и въевшийся в стены запах трупного разложения и дубильных веществ. Сейчас, подъезжая к воротам, я не узнал пейзаж.

Запах исчез. Или, вернее, сменился. Теперь над поймой реки Пахры висел острый, химический дух горячей гуттаперчи, серы и плавильной меди. Завод не просто работал — он вибрировал. Низкий гул паровых машин, привезённых с Тулы, служил басовым фоном для звонкого перестука молотов и шипения пара.

Часовые у ворот — не сонные инвалиды, а подтянутые егеря из особого батальона охраны — вытянулись во фрунт, узнав мой экипаж.

— Открывай! — гаркнул унтер.

Мы въехали во внутренний двор. И здесь я понял, что Григорий Сидоров, мой бывший кузнец, а ныне директор стратегического объекта, сотворил невозможное. Он убил хаос.

Двор был расчерчен. Буквально. Дорожки посыпаны гравием, зоны погрузки и выгрузки размечены известью. Подводы с сырьем не толпились, создавая заторы, а двигались строгой чередой по «черному потоку», как называл это Григорий. Готовая продукция уходила по «синему». Никакой ругани, никакого мата возчиков. Тихая, пугающая эффективность муравейника.

Григория я нашел не в чистом и теплом кабинете конторы, а в третьем цеху, где монтировали новую линию. Он стоял посреди зала, в просторном кожаном фартуке поверх добротного сюртука, и что-то объяснял бородатому мастеру, тыча пальцем в чертеж, разложенный прямо на ящике.

Он изменился. Исчезла та простецкая сутулость кузнеца. В плечах появилась жесткость, в голосе — металл, который куется не в горне, а в управлении людьми.

— … и смотри мне, Кузьмич, если допуски опять уйдут на волосок, я тебя самого в этот станок заправлю вместо болванки, — спокойно говорил он. — Это тебе не подковы гнуть. Это оптика.

— Григорий! — окликнул я его, шагая через мотки кабеля.

Он обернулся. Суровое лицо на мгновение осветилось улыбкой, но тут же вернулось к деловой маске.

— Егор Андреевич! — он шагнул мне навстречу. — Ждали только к вечеру. У нас тут с третьей линией заминка вышла, шестерни притираем…

— Вижу, что не спите, — я пожал его крепкую, мозолистую руку. — Оставь шестерни. Веди, показывай хозяйство. Мне докладывали, что ты тут помимо кабеля еще чем-то балуешься.

Григорий хитро прищурился.

— «Балуемся», скажете тоже… Пришлось отдельный корпус отгородить. Режимный. Там у меня, Егор Андреевич, чудеса в решете. Идемте.

Мы прошли через основной цех, где бесконечной змеей полз медный кабель. Рабочие в фартуках, пропитанных гуттаперчей, наносили на него слой за слоем наш «русский резиноид». Работа шла споро, ритмично, без лишних движений.

— Как с дисциплиной? — спросил я, перекрикивая шум машин.

— Жестко, — ответил Григорий. — Три прогула — вон за ворота с волчьим билетом. Пьянство — штраф в месячное жалованье. Зато и платим мы им, Егор Андреевич, как министрам. Мужики за места держатся зубами. Поняли, что здесь не барщина, а служба.

Мы вышли во двор и направились к кирпичному зданию с решетками на окнах. У двери стоял отдельный пост охраны.

— Вот, — Григорий открыл тяжелую дверь своим ключом. — «Цех малых серий». Так мы его прозвали.

Внутри было тихо и светло. Огромные окна, лампы с рефлекторами над каждым столом. Здесь не было грохота и грязи. Здесь царила хирургическая чистота.

— Сюда я отобрал самых толковых. Лучших, можно сказать, — пояснил Григорий, понизив голос. — Ювелиров, часовщиков переманил из Москвы. Им тонкая работа привычнее.

Он подвел меня к первому столу. Там пожилой мастер в очках с толстыми линзами собирал странный прибор: длинную латунную трубу с двумя объективами по бокам.

— Дальномеры, — сказал я, беря в руки готовый образец.

Он был тяжелым, непривычным для руки девятнадцатого века, но сделан добротно. Оптика — просветленная, чистая.

— По тем чертежам, что вы дали. Ну того… немца, Берга, — кивнул Григорий. — Стекло пришлось варить особое, рецептуру в его дневниках нашли. Сначала муть шла, потом наладили. Это стереоскопический, как там написано было, Егор Андреевич. Мастер говорит, на три версты ошибку дает меньше сажени.