Церковь была старой, деревянной, но ограда вокруг нее сияла свежей краской. Отец Василий, местный священник, плотный мужчина с умными, проницательными глазами, встретил меня на паперти.
— Ждал вас, Егор Андреевич, — прогудел он басом, благословляя меня. — Письмо от владыки получил. Все исполняем.
— И как народ? — спросил я, перекрестившись, когда мы вошли в прохладный полумрак храма. — Не ропщет на новшества?
— Поначалу боялись, — честно признался священник. — Бабы шептались, что проволока эта тучи разгоняет, дожди отводит, урожай сушит. Пришлось, — он усмехнулся в бороду, — провести разъяснительную беседу. После литургии.
— И что вы им сказали?
— Сказал, что это не просто проволока. Сказал, что это — нерв Державы. «Вот вы, — говорю, — молитесь, чтобы Бог Россию берег. А как Он ее сбережет, если царь не будет знать, где беда приключилась? Эта нить, — говорю, — связывает Государя с каждым солдатом, с каждым из вас. Оборвешь ее — и враг придет в твой дом, жену обидит, хлеб заберет».
Он перекрестился на икону Георгия Победоносца.
— Подействовало, Егор Андреевич. И не только страх. Гордость в них проснулась. На днях мальчишки деревенские поймали какого-то бродягу, что хотел изолятор камнем сбить. Поколотили и к старосте приволокли. «Шпиона, — кричат, — поймали! Он царю слушать мешал!»
Я слушал его и понимал: Иван Дмитриевич, старый лис, был прав. Пропаганда. Или, как он это называл, «духовное окормление».
Империя, которая для мужика раньше заканчивалась околицей его деревни, вдруг стала осязаемой. Она проходила через его огород медной проволокой. И он чувствовал себя ее частью. Частичкой огромного механизма, который готовится к схватке.
— Продолжайте, отче, — сказал я, оставляя щедрое пожертвование на храм. — Скоро война. Лютая война. Нам нужно, чтобы каждый мужик знал: телеграфный столб так же свят, как и пограничный.
— Не извольте беспокоиться. За Веру, Царя и Отечество — это у нас в крови. А теперь еще и за телеграф.
Выйдя из церкви, я увидел небольшую толпу. Люди не расходились, увидев мой экипаж. Но в их взглядах я не нашел привычной угрюмости или страха перед начальством.
Они смотрели на меня с любопытством и… надеждой?
Ко мне шагнула женщина в чистом платке, держа за руку чумазого мальчугана.
— Барин, — поклонилась она в пояс. — Дозволь спросить.
Захар напрягся на козлах, но я сделал жест рукой — спокойно.
— Спрашивай.
— А правда, что сызнова набор будет? На завод, что под Тулой? Мой старший там уже, пишет — грамоте обучили, в мастера выбился. Младшой вот подрастает, — она кивнула на мальчишку. — Тоже смышленый. Возьмете?
— Если голова на плечах есть и руки не крюки — возьмем, — громко ответил я, обращаясь ко всем собравшимся. — Нам сейчас каждый мастер на вес золота. Империи нужны не холопы, а рабочие люди. Строить будем много. И платить будем честно.
По толпе прошел одобрительный гул.
— Спаси вас Христос, Егор Андреевич! — крикнул кто-то из задних рядов. — Дай Бог вам здоровья! Защитники вы наши!
Я сел в экипаж, чувствуя, как к горлу подкатывает странный ком.
Я — защитник? Я «попаданец», который попал сюда и не знал как тут выжить… а сейчас, выходит, что государство спасаю от войны, которая еще не наступила…
Но глядя на этих людей, я вдруг понял одну простую вещь. Для них я перестал быть просто странным барином с причудами. Я стал символом. Символом того, что жизнь может быть другой. Что можно жить не в грязи и безнадеге, а строить что-то великое. Что есть сила, способная защитить их от того страшного, что надвигается с Запада.
Они чувствовали приближение грозы. Они видели, как мимо идут полки, как везут пушки. И они хватались за мои столбы, за мои заводы, как за якорь, который не даст этому миру перевернуться.
— Трогай, Захар, — тихо сказал я.
Мы покатили дальше, к Москве. Вдоль дороги, насколько хватало глаз, тянулась бесконечная нить телеграфа. На столбах сидели птицы. А внизу, на земле, кипела жизнь.
Работа по реквизициям, о которой говорил Каменский, шла полным ходом. Но это не было грабежом. Это была мобилизация. В каждой кузнице, где теперь делали скобы для моих столбов, в каждой ткацкой, где шили плащи для монтёров, люди чувствовали себя причастными к общему делу.
Единство. То самое, которого так не хватало России перед многими войнами. Оно рождалось не в манифестах и не на парадах. Оно рождалось здесь, в запахе стружки, в звоне монет, в уверенности, что завтра будет работа и хлеб.
Я закрыл глаза и задумался.
Берг с его «расовой гигиеной» хотел их уничтожить. Считал биомассой. А эта «биомасса» прямо сейчас, своими мозолистыми руками, ковала броню, о которую сломает зубы лучшая армия Европы.
И я сделаю всё, чтобы эти руки не опустились.
Перед въездом в Москву мы обогнали обоз. Длинная вереница телег, груженных какими-то ящиками. На рогоже красовалось огромное клеймо: «Уваровские консервы. Поставщик Двора Его Императорского Величества».
Я улыбнулся. Фома не терял времени. Тыл работал. Фронт строился. А народ… народ оказался куда мудрее, чем о нем думали в петербургских салонах. Ему просто нужно было дать цель и инструменты.
