А потом — гостиница. Чистая простыня, мягкая подушка. Иван Дмитриевич запер меня снаружи, и я был ему за это благодарен. Последней мыслью перед тем, как провалиться в черную яму сна без сновидений, было: «Надо будет сказать Савелию про тот сплав для поршней…»

Проснулся я через сутки. Или около того. Солнце било в окно, и впервые за долгое время я чувствовал себя человеком, а не загнанной лошадью.

Иван Дмитриевич появился ровно через десять минут после моего пробуждения, словно караулил под дверью. На этот раз он не орал. Он был деловит, собран и слегка нетерпелив.

— Выспались? — спросил он, усаживаясь в кресло напротив. — Прекрасно. Выглядите уже не как упырь. А теперь, Егор Андреевич, к делу. Я жду доклад. Что мы имеем? Что это было?

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. В голове, очищенной сном, всё расставилось по полочкам.

— Имеем мы, Иван Дмитриевич, наследство, от которого у любого нормального человека волосы дыбом встанут. А у инженера — сердце остановится от восторга.

Я достал сложенный вчетверо лист бумаги.

— Берг не врал. Он готовился к тотальной войне. И не только военной, но и экономической.

— Конкретнее, — потребовал генерал.

— Первое. Оружие, — я загнул палец. — То, что я видел… Винтовки, пулеметы… Это полвека прогресса. Но главное не схемы. Главное — технология производства. Он разработал станки. Токарные, фрезерные повышенной точности. Если мы это внедрим — Тула сможет клепать не штуцеры, а магазинные винтовки тысячными тиражами. Но есть нюанс.

— Какой?

— Материалы. Его чертежи требуют легированных сталей. Хром, никель, ванадий. У нас этого нет. Пока нет. Нам придется отправлять экспедиции геологов, Иван Дмитриевич. Искать руды, которых тут еще не открыли, объяснять что именно искать.

Иван Дмитриевич кивнул, делая пометку в блокноте.

— Второе. Химия, — продолжил я. — Это самое вкусное. Бездымный порох — пироксилин. Формула есть, технология стабилизации есть. Это значит — мы стреляем дальше, чище и незаметнее. Но там не только порох. Там удобрения, Иван Дмитриевич. Синтез аммиака. Если мы это запустим — голода в России не будет никогда. Урожаи вырастут втрое.

Генерал поднял бровь.

— Удобрения? Вы сейчас серьезно? Война на пороге, а вы про навоз?

— Армия марширует на желудке, — парировал я. — А сытый крестьянин — это крепкий тыл. К тому же, этот аммиак — основа для взрывчатки. Двойное назначение.

— Принято. Дальше.

— Третье. Связь. — Я понизил голос. — Радио. Беспроводной телеграф. Схема сырая, но принцип рабочий. Берг знал и про волны Герца. Если мы доведем это до ума… Представьте: наши корабли в море, наши полки в лесу — все на связи. Без столбов и проводов. Это абсолютное превосходство в управлении.

— Звучит как сказка, — пробормотал Иван Дмитриевич.

— Это физика. И четвертое… Самое опасное.

Я замялся, подбирая слова.

— Двигатель. Дизель. Двигатель внутреннего сгорания на тяжелом топливе. На нефти.

— И что с ним?

— Если мы его сделаем… Паровая машина уйдет в прошлое. Это самобеглые повозки. Это трактора. Это… бронированные крепости на колесах. Танки, Иван Дмитриевич. Он их рисовал.

В комнате повисла тишина. Иван Дмитриевич смотрел на меня тяжелым, немигающим взглядом.

— Вы можете это построить? — спросил он наконец.

— Прямо сейчас? Нет. — Честно ответил я. — У нас нет точности обработки металла для таких цилиндров. У нас нет нужных масел. У нас нет резины для колес. Но… мы можем начать путь. Мы можем пропустить этап «проб и ошибок», который человечество проходило сто лет. Мы можем срезать угол. И сделать это за десятилетие.

Я развел руками.

— Берг оставил нам карту сокровищ. Но чтобы их достать, нам придется перестроить всю промышленность империи. Это колоссальная работа. Требующая всесторонней поддержки. На самом высоком уровне. Либо частная, но с огромными вливаниями ресурсов, в том числе и людей. Но начинать надо вчера.

Иван Дмитриевич встал и прошелся по комнате.

— Значит, десятилетия… А Наполеон будет у Немана через. сколько? Год? Что из этого мы можем использовать прямо сейчас? В этой войне?

— Порох, — твердо сказал я. — Если напряжем всех химиков, если перепрофилируем пару заводов — к лету успеем дать гвардии новые патроны. И радио. Хотя бы простейшие искровые передатчики для штабов корпусов. Это реально. Остальное — слишком сложно для быстрого старта.

Иван Дмитриевич остановился у окна, глядя на купола московских церквей.

— Хорошо, Егор Андреевич. Хорошо. Вы составите подробную опись. С пометками приоритетности. Порох — «красный» уровень. Радио — «оранжевый». Остальное — в долгий ящик, под гриф «Секретно», в спецхранилище.

Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах тот самый блеск азарта, что был у меня, когда я рылся в бумагах Берга.

— Мы взяли богатый трофей, полковник. Возможно, самый богатый в истории. Теперь главное — им не подавиться.

Следующим утром, когда я только-только открыл глаза, дверь отворилась без стука. На пороге возник Иван Дмитриевич. Он выглядел так, будто и не ложился вовсе, либо умел спать стоя, не снимая мундира. Выбрит, подтянут, только глаза выдавали усталость — в них застыл холодный блеск.

— Доброе утро, Егор Андреевич, — произнес он, входя и прикрывая дверь. — Если это можно назвать утром. Одевайтесь. Вы уже позавтракали?

— Я даже не понял, что проснулся, — буркнул я, свешивая ноги с кровати. — Куда мы? Обратно в особняк?

— Нет. В особняке работают архивариусы и мои люди. Там теперь скучно, только пыль да пепел. Нас ждут в другом месте.

Он подошел к окну, заложив руки за спину.

— Нам нужно поговорить с первоисточником. Напрямую.

Я замер с сапогом в руке.

— Вы о Берге? Он здесь?

— Он в надежном месте. Одевайтесь живее. Экипаж ждет.

Пока я натягивал мундир и наскоро умывался ледяной водой из кувшина, лакей принес поднос с нехитрым завтраком — каша, хлеб, кофе. Я запихивал еду в себя механически, понимая, что силы понадобятся. Лишь позволил себе с неким удовольствием растянуть момент распития кофе. Иван Дмитриевич молча ждал, вертя в руках перчатки.

Мы вышли на улицу. Москва шумела обыденной жизнью — торговцы кричали, повозки грохотали по брусчатке. Никто из этих людей не знал, что вчера ночью решилась судьба их мира. Что где-то рядом лежит чертеж танка, а в подвале сидит человек, готовый взорвать их уютный девятнадцатый век к чертям.

Карета была закрытой, без гербов. Окна зашторены. Мы ехали долго, петляя по переулкам. Наконец, колеса застучали глуше — мы въехали в какие-то ворота.

— Приехали, — коротко бросил Иван Дмитриевич.

Я вышел и поежился.

Мы были во дворе мрачного каменного здания с узкими окнами-бойницами. Здание Тайной канцелярии. Место, о котором в приличном обществе говорить не принято, а думать — страшно.

Нас встретил комендант. Он молча поклонился и повел нас внутрь.

Лестница вела вниз. С каждым пролетом воздух становился всё тяжелее, гуще. Он пах сыростью, плесенью, старым камнем и чем-то еще… Неуловимым запахом человеческого страха, который въелся в эти стены за столетия.

Мы спускались всё ниже и ниже. Казалось, мы идем к центру земли. Коридоры становились уже, своды — ниже. Звуки города сюда не долетали. Здесь царила своя, особенная тишина, нарушаемая лишь гулким эхом наших шагов и иногда — далеким, едва слышным лязгом железа или чьим-то приглушенным стоном.

На втором подземном уровне стало совсем холодно. Факелы в железных кольцах на стенах давали неровный, пляшущий свет, отбрасывая длинные тени.

— Сюда, — указал комендант, сворачивая в боковой коридор.

Здесь было всего три двери. Массивные, обитые железом, с крохотными смотровыми оконцами. Это был «спецблок». Изолятор для тех, кто слишком опасен даже для каторги.

У средней двери стояли двое часовых. Гренадеры, рослые, неподвижные, как статуи.