— Да, никогда бы не подумал, — ошарашенно пробормотал Дима, — я, конечно, все понимаю, можно преподнести цветы любимой артистке, даже поцеловать ее. Но зачем тащиться в гримерку?

— Вот и мы заинтересовались. И пошли туда же.

— А вас пропустили?

— Как видишь, мы сумели туда пробраться. В общем, так получилось, что мы вошли в гримерку, а там никого не было. И тут мы услышали шаги из коридора.

— Ну, может, надо было сказать, что ошиблись дверью и просто извиниться? — нахмурился Дима.

— Может быть, — я сама удивилась, как такая простая мысль не пришла мне в голову, — но мы испугались, понимаешь? И спрятались в шкафу. Знаешь, такой старый шкаф для бумаг со шторками? Вот туда мы и залезли.

— И кто это вошел?

— Вошли Зверяко и какой-то иностранный господин.

— Ты уверена? Почему иностранный?

— Дима, ну мы же не дуры! — воскликнула я. — Он был весь такой лощеный, в лаковых ботинках, с «дипломатом» в руке. К тому же оба они заговорили на английском. Но самое страшное произошло дальше. Зверяко вынул из портфеля толстую такую стопку бумаг, а иностранец отдал ему «дипломат» с купюрами.

— Что? — глаза Димы остановились на мне и смотрели испытующе. — Ты уверена? Ты точно это видела? Да этого быть не может! Я думал, ну всякое бывает, может, Зверяко просто со старым другом из Польши встретился, мало ли. Польская граница совсем рядом. Хотя откуда бы у него там были друзья?

— К тому же, ты говорил, Зверяко много лет работал на Камчатке, — напомнила я, — вот если бы он служил за границей где-нибудь, то мог и друга иметь иностранного. А так… Но это еще не все.

— Не все? — Дима, несмотря на всю свою сдержанность, вздрогнул. — Еще что-то?

— Да. После этого обмена иностранец произнес несколько фраз, и мне очень не понравился тон, которым он говорил. Знаешь, будто приказы отдавал.

— Черт возьми! — у Димы на лбу появились капельки пота. — Кто он такой, этот иностранец, что отдает приказы советскому генералу?

Я медленно выразительно подняла плечи:

— Вот и я задаюсь этим вопросом! Может, сам по себе он и не такой уж авторитет, но то, что служит в авторитетной организации — вне всякого сомнения! Дима, ты должен доложить об этом Федору Дмитриевичу! И речь уже даже не о том, что Зверяко тебе насолил, а мы хотим отомстить.

— Да-да, я понимаю, — Дима достал платочек и промокнул лоб, — тут речь о безопасности нашего государства.

Его голос дрогнул, а у меня промелькнула мысль о том, что Советский Союз ведь развалится еще не скоро. В девяносто первом году. Казалось бы, целых восемь лет до этого трагического события. И по иронии судьбы, договор о распаде государства подпишут именно здесь, в Беловежской пуще. И никто не посмотрит, что народ против. И именно с этого момента начнется всеобщий хаос, подрыв моральных устоев, равнодушие друг к другу.

Но я не подозревала, что подготовка к этому идет уже сейчас, в, казалось бы, благополучном восемьдесят третьем!

Именно сейчас такие господа с «дипломатами» встречаются с предателями и отщепенцами, не жалея никаких денег. И делают все для того, чтобы моя Ритка не имела спокойного будущего. Для того, чтобы вся страна рано или поздно покатилась в пропасть.

Немного помолчав, Дима снова заговорил:

— Зверяко все-таки генерал Генштаба, и он на хорошем счету. А тут всего лишь слова двух скучающих дамочек. Понимаешь, просто слова против незыблемого авторитета!

— Я понимаю, но сказать Федору Дмитриевичу об этом необходимо!

Дима тяжело вздохнул:

— Я согласен. Надо только подумать, как лучше сказать. Представляю, как он взорвется! А у него и так проблемы со здоровьем. Ты же знаешь, в каком он возрасте.

— Именно, сейчас в правительстве все в возрасте, кроме этого «Пакета» ставропольского. Ты еще скажи, чтобы к нему присмотрелись.

— Хорошо, я подумаю, как лучше сказать. Да и момент надо подобрать подходящий. И знаешь, я думаю, что Федор Дмитриевич захочет поговорить об этом с тобой.

— Да со мной-то ладно, пусть разговаривает. Я так и расскажу. Все, что видела своими глазами и слышала, не больше и не меньше. Главное, Ольгу не трогать. Она что-то совсем раскисла после увиденного. Даже жалко беднягу. Ой, Дима! А Ольга-то наверняка все своему Рекасову расскажет! Представь, если он доложит Федору Дмитриевичу, а ты промолчишь!

— Да я уже понял, завтра же все и доложим, может, даже вместе с Рекасовым. Я сразу пойму, знает он или жена ему ничего не рассказала. Ох, понесла же вас нелегкая на этот концерт! — Дима с неодобрением покачал головой. — А Песневой там, получается, не было? Они вдвоем разговаривали?

— Не было, — подтвердила я, — мы с Ольгой обсуждали этот момент. Может, вообще не в ее гримерку попали, как знать? Хотя там ворох цветов лежал, вот мы и подумали.

Утром я проснулась, когда было уже совсем светло. За окном щебетали птицы, через занавеску врывался в комнату свежий ветерок, доносивший запах свежей листвы и мокрой земли.

Подскочила, как ужаленная, услышав за дверью сигналы радио и голос диктора: «Передаем последние известия». Да что ж я так обленилась-то? Проспала? Ну, конечно, проспала! Димы вон нет рядом, наверно, ушел. Да все уже ушли, пока я тут нежусь в кровати! Нет, надо с этим что-то делать, однозначно! Хватит уже сидеть дома, пора на работу устраиваться, и чем раньше, тем лучше.

Выбежав в соседнюю комнату, я увидела Ритку, которая спокойно пила чай за столом.

— Доброе утро, а где Дима?

— Куда-то ушел, — пожала она плечами, — сказал, как придет, так и пойдем на прогулку.

— Что-то там мокро на улице, — я внимательно рассматривала через окно блестевшие листья на кустах и деревьях, — дождь идет?

— Ночью прошел, ничего страшного, — улыбнулась девчонка, — Дима сказал, все равно пойдем. Так что давай уже, собирайся. Я чай заварила.

Облегченно выдохнув, я пошла умываться. Все хорошо — значит, Дима пошел разговаривать с Рекасовым и своим начальством, значит, все по плану. И гулять мы пойдем. Да, наверно, пойдем.

— А что это ты такая спокойная? — спросила я, усаживаясь за стол. — Неужели совсем на кухню не хочется?

— Не хочется, — тихо сказала Ритка, подвигая ко мне тарелку с бутербродами.

— А что случилось? Подумаешь, папа на тебя сорвался, делов-то. Потом успокоится…

— Не знаю, — так же тихо проговорила она, а у самой уже задрожал подбородок и страдальчески изогнулись губы, — по-моему, там никто и никогда не успокоится. Постоянный грохот, вопли. Приемник включают на полную громкость, а потом его стараются перекрикивать. Теть Тоня где-то собаку нашла, и та тоже громко лает. А еще радио на стене постоянно включено. Представляешь, так неприятно, когда и приемник, и радио?

Я нервно рассмеялась:

— И все это одновременно? Грохот приемника, крики людей, собачий лай?

— Ну да, а я начинаю нервничать, — Риткин голос вдруг задрожал, и она всхлипнула, — а однажды папа с теть Тоней с самого утра не переставая орали.

— Из-за чего это?

— Да папа всю ночь приемник слушал, а она схватила его и об пол грохнула.

— Кого, папу?

— Да нет же, приемник!

— А-а, так это и к лучшему, хотя бы приемник теперь не гремит, — я с удовольствием отхлебнула ароматного сладкого чаю.

— Кого? — расстроенно произнесла Ритка. — Папе уже новый купили. Теть Тоня отпросилась на пару часов, куда-то съездила и привезла новый.

— Подожди, так ей же не нравилось, что так шумно.

— Не знаю, — пожала плечами девчонка.

— Ну как не знаешь? — допытывалась я. — Я понять не могу, ночью она этот приемник разбила, а потом поехала за новым. Я думала, ей не нравится, когда шумно.

— Да все ей нравится. Им все нравится — и ругаться, и ссориться, и шуметь. Проорутся, и опять у них все хорошо.

Что ж, отношения всякие бывают, спорить не буду. Может, кому-то и нравятся постоянные ссоры. Любовь-война, так сказать. А может, Тонька просто до такой степени не хочет терять Вадима, что терпит все его закидоны. Или попросту понимает, что парень бесится из-за неподходящих условий.