— Постеснялась? — мы недоуменно переглянулись с подругой. — А разве артистка и стеснительность совместимы?

— Выходит, да, — развел руками Дима, — наверно, это как-то связано с эмоциональностью, с волнением.

— Странно, — проговорила я, — люди по двадцать раз пытаются и не стесняются ничего. И в конце концов поступают.

— Клавдия Петровна такой человек, — принялся объяснять Дима, — она если берется за что-то, то делает это хорошо. Ей обязательно надо, чтобы сделать идеально, понимаете? Вот может, поэтому и не пошла. Испугалась сделать ошибку. Ну а потом встретила Зверяко, и после свадьбы он ее увез на Камчатку. Какое уж тут театральное?

— А что у них с детьми? Надеюсь, все воспитанные? — меня по-прежнему закусывала ситуация во время посадки на поезд, когда Клавдия усомнилась в воспитанности Ритки.

— Детей нет, — вздохнул Дима, — и не просто нет. Они могли быть, но… Беременности были, но неудачные.

— Да ты что? — ахнула я.

— Да, она и сама говорит, лучше бы вообще ничего не было. А то каждый раз такие надежды, а потом опять двадцать пять. Так что ничего не сбылось — ни мечта стать актрисой, ни попытки стать матерью.

— Она к нам как к сыновьям относится, — добавил Рекасов, глядя на наши с Ольгой вытянутые лица, — хоть и ругает часто, но все же любит.

Гм, как к сыновьям? Выходит, те кокетливые жесты — это было проявление материнских чувств? Я еле сдержалась, чтобы не сказать что-нибудь колкое.

И все же я так и не поняла, как выстраивать отношения с этой суровой женщиной. Да и стоит ли? Через неделю уедем домой, и я вряд ли ее вообще увижу. Главная неприятность для Димы исходит от самого Зверяко. Тот ведь пытается выставить себя лучше, доказать всем, что Дима ему в подметки не годится.

— А что за люди рядом с Федором Дмитриевичем? — решила я спросить.

— Тот, который тоже в очках, его заместитель, генерал Аржаев, — ответил Дима, — а второй, который лысый, генерал Угрюмов. Они все когда-то ездили с Брежневым в Беловежскую пущу. Тот любил собирать толпу побольше. Любил охоту, машины. Интересный человек был.

— И армию ценил, — с непонятным сожалением поделился Рекасов, — у него девиз был «Оборона и сельское хозяйство».

— А у Устиновского какой девиз? — спросила я.

— Ну, — мужчина задумчиво поднял взгляд куда-то наверх.

— Он часто говорит, что человек должен управлять техникой, а не она человеком, — подсказал Дима.

Уточнить, что это означает в подробностях, я не успела. В вагоне приглушили свет и включили светомузыку. Вокруг стали вспыхивать и кружиться разноцветные отблески красных, синих, зеленых прожекторов. Над столиками полетела новая песня в исполнении Валерия Леонтьева:

'Уже зовет меня в полет

Мой дельтаплан, мой дельтаплан!'.

Народ завизжал от восторга, многие вскочили с мест, увлекаясь танцем. И мы, разумеется, тоже.

Поздно вечером, уставшие, мы тепло простились с Рекасовыми возле их купе и пробрались к своему.

Там было совсем темно. Ритка уже спала на своей любимой верхней полке. Книжка аккуратно лежала на столике, с закладкой на нужной странице.

Я нашла в себе силы сходить умыться в конец вагона. А потом рухнула спать, уставшая и счастливая. В голове продолжала крутиться модная мелодия:

«Меня любовь оторвала от суеты, от суеты».

В эту ночь, под мирное покачивание поезда, мне приснилось нечто удивительное. Будто я не в этой жизни, не в этом времени. А в какой-то усадьбе начала двадцатого века. Утреннее солнце врывается в мою богато убранную спальню, и откуда-то я знаю, что находится она на третьем этаже. И я вроде как решаю спуститься, и на лестнице сталкиваюсь с… Рекасовым. А он улыбается так ласково, темно-голубые глаза лучатся симпатией и радостью. Протягивает руки, чтобы обнять меня…

Тут я проснулась с гулко колотящимся сердцем. Приснится же такое! Что к чему? Рекасов, муж Ольги? И почему это странное время, прямо перед революцией? Я прямо чувствовала ту атмосферу, витающие в воздухе скорые перемены, любовь на фоне великих потрясений. Но впечатление от сна почему-то было приятным.

Наверно, совсем скоро приедем. Вон, солнце своими рассветными лучами уже струится по столику, играет в стекле граненого стакана. Надо вставать потихоньку. Ритка еще спит, а Дима уже ушел, наверно, умываться.

Я сунула руку под подушку и вдруг нащупала какую-то бумагу. Рывком выдернула ее. Обычный тетрадный лист, сложенный вдвое.

«Альбина, ты заметила, что очень мне нравишься? Давай встретимся втайне от моей жены и твоего мужа. Буду ждать твоего ответа. Искренне твой полковник Рекасов».

Меня как кипятком обдало. Что за черт?

Рекасов сошел с ума?

Я молниеносно и с остервенением разорвала записку в мелкие клочья. Зажала в кулаке. Пойду в туалет и смою нахрен в унитазе.

А если бы сейчас зашел Дима и увидел, что я читаю? Это ж форменный скандал мог подняться!

Рекасов сошел с ума?

Или… опять кто-то решил подшутить?

Я, конечно, вспомнила, как подобная записка пришла на имя Вадима. Только там непонятно было, от кого она. И я грешила на нашу управдомшу, которая выказывала недовольство нашими гостями. Но тут-то ее нет, а почерк тот же! Я успела заметить, что буквы написаны с наклоном в левую сторону, как будто левша писал.

Тогда, получается, сто процентов, что не Рекасов. Слава Богу, мужчина не сошел с ума!

И сто процентов, что кто-то балуется. Может, Ольга? Неужели так засиделась дома, что от скуки даже такое вытворять начала? А что, она же порывается следить за Зверяко, даже фотоаппарат с собой не ленится прихватить. Она же вечно за всеми следит, обо всех сплетничает. Адреналинчику, выходит, не хватает.

Когда появился Дима, я уже встала и оделась.

— Доброе утро, — поприветствовали мы друг друга, и я шмыгнула в коридор.

Закрывшись в туалете, как и планировала, первым делом смыла в унитаз мелкие обрывки. Перевела дух и принялась умываться.

Однако! Получается, любительница острых ощущений не поленилась войти ночью в наше купе, подложить записку мне под подушку. Да еще и так, чтобы никто не проснулся, на цыпочках.

Возмутительно! Я бы еще поняла, когда она Вадиму такое прислала. Она ведь и не пыталась скрывать свою неприязнь к нему, «понаехавшему в нерезиновую». Ага, а сама тоже когда-то понаехала из Камня-Рыболова, и ничего!

Надо с этой Ольгой поосторожнее, все-таки не по пути мне с такими озверелыми домохозяйками. Не можем мы быть на одной волне. Так, временно еще можно пообщаться. Но всерьез воспринимать ее точно не стоит.

От вокзала Бреста до Беловежской пущи мы добрались довольно быстро. По пути даже успели рассмотреть город из окна автомобиля. И первое впечатление он производил самое благоприятное. Радовало все — и утреннее солнце над чистыми улицами, и вереница пятиэтажек вдоль дороги, и даже непривычные вывески: «Библиятэка», «Улица Савецкая», «Брэст».

Как объяснил нам водитель, тут все без исключения люди говорят по-русски, однако, белорусский тоже используется. К примеру, культурные основы — журналы, книги и многие песни выходили на национальном языке.

Потом начался лес по обе стороны от дороги. Время от времени среди листвы попадались белые каменные фигурки оленей, лосей, других животных. Сама собой всплыла в памяти песня группы «Песняры». Но тут я поняла, что песню включил водитель. «Серой птицей лесной из далеких веков я к тебе прилетаю, Беловежская пуща».

— Мама, мы здесь сегодня будем гулять? — меня теребила за рукав Ритка.

— Думаю, не здесь, по-моему, мы еще не приехали, — откликнулась я, заметив впереди огромные ворота.

Но вскоре после проезда ворот началась настоящая лесная дорога. Проплывали мимо окон серые, белые, рыжие стволы. Мелькали грациозные еловые лапы. Переливались под лучами солнца гирлянды мелких листьев. Неужели это и есть тот самый знаменитый реликтовый лес? И этим деревьям тысячи лет? И здесь когда-то жили древние европейцы? Дух захватывало, когда я представляла, что по этим тропинкам когда-то бродили рыцари, короли, а с ними и дамы в красивых старинных нарядах.