Я без сил опустилась на кровать, сжимая в руках злополучную розовую тетрадку. Ощущение, будто пыльным мешком из-за угла огрели, так и не проходило.

С улицы донеслись звуки приехавших машин, деловитые возгласы, разговоры на ходу.

Скрипнула дверь, и вошел Дима.

— Что случилось? — он подбежал ко мне и взял за руку. — Что за тетрадь? Ты чего сидишь такая расстроенная?

А я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Зачем, спрашивается, ему проблемы с моим прошлым? Со всеми этими бывшими мужьями, детьми и прочей напастью?

Я прислонилась к его плечу. Дима незамедлительно меня обнял и опять спросил:

— Ну говори, что такое?

— С Риткой надо что-то решать, — еле как выдавила я.

Серые глаза смотрели понимающе. Конечно, уж ему ли не знать? У него тоже есть глаза, он все это видит.

Хлопнула дверь, и вбежала Ритка — красная, чумазая, в каком-то фартуке не по размеру.

— Мама, там на кухне так весело! Хочешь туда пойти? Там тетеньки принесли особый напиток!..

Она осеклась, увидев мое мрачное лицо.

Опять хлопнула дверь, появился Рекасов:

— Дима, ну ты идешь? Там Федор Дмитриевич ждет!

Дима обеспокоенно взглянул на меня.

— Иди, — успокоила я его, — иди, все нормально.

Как только они вышли, я указала Ритке на стул:

— Сядь!

А сама встала в дверях, чтобы она не вздумала подскочить и убежать от неприятного разговора.

Не успев сесть, она заметила тетрадку в моих руках.

— Ты что, читаешь чужие письма? — и попыталась выхватить у меня свои «Упражнения».

— Ах, так это письма? Сядь на стул, я сказала!

— Письма, — растерянно повторила она, но все же присела на краешек стула.

— Нет, Рита, это не письма, — начала я, — это твое предательство. Ты понимаешь, что ты предала этим меня, папу?

— Ты что? — губы у нее задрожали, в глазах появились слезы. — Ты про что? Что я такого сделала?

— Что сделала? И хорошо, что не сделала. Ты чуть не разрушила жизни нескольких взрослых людей! Что они тебе сделали плохого, кроме хорошего? Ответь, пожалуйста.

— Н-ничего, — Ритка опустила взгляд в пол.

— А чего ты глаза тогда опускаешь? Смотри правде в глаза. Ты думаешь, папа тебе за такое спасибо скажет?

— Не говори ему…

— А я скажу! Пусть знает. Он имеет право знать.

— Но он же…

— Да, так ты сама понимаешь, что он навсегда от тебя отвернется? Конечно, и будет прав. И вообще, почему ты сегодня побежала на кухню, как подстреленная, и никому ничего не сказала? Ты понимаешь, что должна была предупредить, куда и зачем идешь?

Ритка опустила голову и пробормотала нечто несуразное. Потом всхлипнула и заговорила:

— Ты же не скажешь никому ничего? Я больше так не буду.

— А толку, что не будешь? Дело сделано, ты упала в моих глазах. И я уже не буду относиться к тебе, как прежде. И еще нам надо решить с тобой вопрос, где ты будешь жить.

— Как где? — девчонка вскинула голову. — Где и раньше!

— Нет, — покачала я головой, — мне надоело, что ты с ума сходишь по своему папе, а об меня вытираешь ноги. Я тебе не тряпка, понятно? Ты всеми силами показываешь, что его ты любишь, а меня нет. Но все дело в том, что я тебя не держу. Оглянись вокруг. Разве тебя кто-то держит насильно? Тебя что, к батарее привязывают? Да для тебя все условия создали! Пианино хочешь — пожалуйста. В кино хочешь — да не вопрос! Даже папе с теть Тоней разрешили у нас остаться! Ты думаешь, мне так этого хотелось? Или Диме? Да только ради тебя я разрешила им войти в наш дом!

— Мам, я тебя тоже очень люблю, — сдавленным голосом промямлила Ритка.

— Поэтому сделаем так, — вынесла я вердикт, не слушая ее, — поговорим с папой и с дедушкой, кто из них возьмет тебя к себе на постоянное проживание. Я завтра поеду в Брест и попробую позвонить дедушке по межгороду. Если он согласится взять тебя к себе, то зимой поедем. Мне все равно на сессию надо будет лететь.

— А папа? — она смотрела полными ужаса глазами и выговаривала дрожащим от обиды голосом. — Он что, в Москве останется, да? А я туда уеду?

— До зимы, думаю, этот вопрос прояснится. Может, папа тоже туда вернется. Не факт, что ему удастся устроиться в Москве. И тогда он вернется домой, и будете там регулярно видеться. А может, они с теть Тоней уедут в деревню. И тебя туда заберут, не знаю. Надо с ним об этом поговорить. Но не понравится ему землекопом работать, это как пить дать.

— Ему и на кухне не нравится, — Риткин голос дрогнул, и она зарыдала.

Да уж, глупая затея была брать их сюда кухонными работниками. Понятно, что утопающий любой соломинке рад. Но это все же тупиковое решение. Показать себя хорошими кухонными работниками, чтобы потом пригласили в Генштаб — бред!

Мне уже и самой хотелось зарыдать от безысходности. Хотела как лучше — не травмировать детскую психику, не лишать ребенка отца, — а получилось, как всегда! Печально и ужасно.

— А что там за особенный напиток принесли тетеньки? — вдруг вспомнила я. — Уж не самогонку ли?

— Не знаю, — виновато посмотрела на меня Ритка. — Мне не дали попробовать. А я так хотела! Наверно, водка. Прозрачная такая. А на бутылке этикетки не было.

Я сжала губы и тяжело вздохнула. Не хватало еще, чтобы Вадим с горя к этому особенному напитку приложился. Тогда они с Тонькой не только себя покажут, но и на нас с Димой такую тень отбросят, попробуй потом отмойся!

Этой ночью я долго не могла уснуть. Сначала донимали несносные комары. Несмотря на затянутые специальными сетками окна, они все равно носились по комнате, жужжали над ухом, заставляли ворочаться со вздохами. Да что там сетки на окнах, если мы находимся посреди леса! Тут наверно даже оставь все окна наглухо закрытыми, а противные насекомые как-нибудь да проберутся.

Наконец я сама не заметила, как уснула. И тут вместо комаров начали мучить кошмары. И огромные желтые глаза вальяжного кота Барона смотрели не на маленькую белорусскую девочку, а прямо на меня. Он словно упрекал меня взглядом: «Вот же какие вы, люди! Загрызете друг друга просто так. Заморите голодом, затопчете, заплюете. Хорошо хоть, у нас, пушистых, все по-другому, и мы без надобности никого не убиваем».

Картинки резко менялись. Вот я трясущимися от злости руками рву на мелкие клочки записку «от Рекасова». И вот они уже плавают на дне вагонного унитаза. Остается двинуть ногой по рычажку, и все будет смыто. Оборачиваюсь, чтобы выйти из туалета и вижу змею, в пасти которой — еще несколько таких записок! Да что ж такое-то!

Потом вроде как я гуляю в лесу, между причудливых тысячелетних стволов с серыми пятнышками. Пахнет свежестью после прошедшего дождя. Подняв голову, я наблюдаю, как трепещут солнечные лучи среди переливающейся листвы. И вдруг вижу, как с одной из крон свисает безобразная змея, а во рту у нее — ну опять же записка. И даже отсюда вижу этот гадкий почерк с наклоном влево!

«Нет, нет, нет!» — бухает у меня в голове, но сказать это вслух не получается. «Нет, нет, нет!» — повторяю я, пытаясь разжать застывшие губы.

И тут вижу, как по тропинке громыхает грузовик. И точно знаю — он несется, чтобы убить Машерова.

— Не-ет! — заорала я, как ненормальная.

— Альбина, Алечка, — услышала я рядом родной голос и открыла глаза.

— Дима, ты здесь, все нормально? — пробормотала я спросонья.

— А что должно быть ненормально? Ты чего так орешь, что-то страшное приснилось?

Господи, как же хорошо очутиться в любимых объятиях!

— Да, много чего приснилось, отголоски вчерашнего дня, — я потянулась к стакану с водой, заботливо поставленному с вечера на прикроватную тумбочку, — Дима, а ты слышал что-нибудь о Машерове? Нам просто вчера местные рассказывали, как его якобы убили. Только на самом деле это была автокатастрофа.

— Да что ж я мог слышать, — усмехнулся Дима, — сама знаешь, как у нас любят все замалчивать. Некролог был в «Правде» о гибели Машерова, но там один общие фразы. А здесь-то местные, понятно, знают подробности.