— Ваша честь, мне эти материалы были переданы пусть и анонимно, но сугубо добросовестно, уверяю вас. А я, как верный подданный Империи, просто таки обязан был сообщить о возможных злоупотреблениях и представил их суду. Только и всего.

Апофеозом этой речи стала мерзкая, чуть ли не растянувшаяся от уха до уха улыбка на широкой роже Штейнберга, с которой он повернулся ко мне.

— В интересах правосудия, конечно же, — не удержался я от язвительного комментария.

Впрочем, от этих слов усмешка барона растянулась только сильнее, хотя казалось, что это уже невозможно.

— Конечно же, в интересах правосудия, — кивнул он. — Более того, мне стало известно, что адвокат Рахманов обсуждал со своим сотрудником намерение использовать свои личные отношения с представителем противоположной стороны — адвокатом Лазаревым — для того, чтобы добиться переноса слушания и отсрочить оглашение результатов экспертизы.

С каждым словом его голос становился всё более и более злорадным. Более довольным. Штейнберг явно наслаждался происходящим.

— Я считаю, что ужасающая совокупность этих обстоятельств указывает на отвратительный сговор, ваша честь. На сговор между представителями сторон с мерзкой целью: злоупотребление процессуальными правами и попытку повлиять на исход судебного разбирательства.

Нет, ему точно кто-то всё это готовил. Я ни за что не поверю, что этот жирный ублюдок сейчас эти формулировки из головы вытаскивает. Уж больно выхолощенные фразы.

— В связи с изложенным я прошу… — Штейнберг на мгновение прервался, и я готов был поклясться, что сделал он это не ради того, чтобы подобрать слова, а просто ради красивой паузы. И оказался прав, когда он продолжил. — Нет, ваша честь, я требую, чтобы вы зафиксировали мои пояснения в протоколе судебного заседания, а также приобщили представленные мной материалы как указывающие на возможное нарушение закона.

Кажется, что после его заявления даже судья был удивлён. Настолько, что его последующие слова звучали даже как-то растерянно.

— Ещё что-нибудь, ваше благородие?

— Я бы порекомендовал направить информацию в адвокатскую коллегию для проверки действий его сиятельства Рахманова на предмет соответствия требованиям профессиональной этики и допустимости его дальнейшего участия в данном деле. Да и вообще, в каких угодно делах. Если не ошибаюсь, то он даже юридического университета не закончил. Разве должен такой человек и дальше позорить столь важную и престижную для Империи профессию?

Кажется, что тяжкий вздох судьи можно было услышать даже за пределами здания. Он покосился на судейского секретаря и уточнил:

— Данное заявление было запротоколировано?

— Да, ваша честь, — негромко ответил секретарь.

— Ладно, пристав, передайте мне бумаги.

Ну вот и всё. Если в конверте Штейнберга действительно находились те документы, о которых он говорил, то сейчас судья быстро должен понять справедливость его слов. И тогда от обвинений я уже никогда отмазаться бы не смог. Как и от потери лицензии.

На то, чтобы конверт перекочевал из рук Штайнберга к приставу, а от него уже к судье, ушло не больше десяти секунд. Судья прямо перед нами распечатал конверт и начал просматривать документы, сверяясь с чем-то лежащим перед собой.

Конечно же, за исключением того факта, что подобные документы в принципе не могли существовать в реальности, конечно же.

— Он что, правда такой идиот? — негромко спросил у меня Роман, на что я уже банально не смог сдержаться.

— Я же тебе говорил, — так же тихо ответил я. Да, тихо, но так, чтобы Штайнберг мог меня услышать. — Он и правда идиот.

Со стороны могло показаться, что на его лице не дрогнул ни один нерв, но я-то видел. Мне достаточно было повернуть голову и посмотреть ему в глаза, чтобы заметить первые признаки растерянности.

— Ваше благородие, могу я поинтересоваться у вас, что это такое? — спросил судья, с непониманием посмотрев на Штайнберга.

Тот с растерянностью посмотрел на него в ответ.

— Как что? Ваша честь, это документы, подтверждающие мои слова и…

— Пока что я вижу только то, что ясно указывает мне лишь одно — эти «доказательства», как вы их назвали, вообще не имеют никакого отношения к предмету нашего слушания.

Покосившись в сторону Белова, я улыбнулся, с трудом удерживаясь от того, чтобы не расхохотаться. Тот ответил мне точно такой же сдержанной, но весьма довольной улыбкой.

— Подождите, — теперь уже растерянность в голосе Штайнберга была заметна куда сильнее. — Там же указано, что этот датчик не проходит и…

— Эти документы вообще не имеют никакого отношения к тому устройству, которое заявлено в патентной заявке, — резко сказал судья. — И которое является предметом сегодняшнего спора. Более того, я вообще не очень хорошо понимаю, о чём именно вы собрались заявить, поскольку устройство заявителя полностью прошло судебную экспертизу.

— Ч… что?

А вот теперь Штайнберг выглядел так, словно не понимал, где вообще он находится и как тут оказался.

— А ты не знал, да? — с усмешкой поинтересовался я. — А ты думаешь, чего у барона Берга выражение на лице такое кислое?

Голова Штайнберга резко повернулась в сторону Берга, а потом вновь вернулась ко мне, буквально впившись в меня взглядом. И помимо бешеной, практически нечеловеческой ярости, там плескалось понимание.

Понимание от осознание факта случившегося.

— Поганый мелкий недоносок, — прорычал он. — Ты меня обманул…

— О, ну что вы, ваше благородие, не нужно лишней лести, — с самым самодовольным видом фыркнул я. — Мне даже стараться особо не пришлось. Ты оказался настолько туп, что сам себя обманул.

Зря, наверно, я это сказал. Потому что Штайнберг бросился на меня прямо в зале суда.

И ведь он действительно это сделал. Вот не ожидал, честно. Если бы его эмоции имели бы физическое воплощение, то уверен, что к этому моменту всё здание суда полыхало бы таким пожаром от его злости и бешенства, что никакие пожарные не справились.

На моё счастье, они их не имели. Да и я их всё равно не чувствовал, так что какая разница? У него и на лице всё было написано.

В итоге оказалось достаточно приставов, которые остановили барона, уложив его широкой мордой в пол. Думаю, что стоит потом даже поблагодарить их. Ведь в противном случае этот слон реально бы до меня добрался.

А вот дальше стоило поблагодарить именно Романа, который через свои связи договорился о том, чтобы меня пустили к Штайнбергу. Хотелось, так сказать, оставить за собой последнее слово. Да, немного мелочно, конечно, но зачем отказывать себе в удовольствии?

Нас провели по коридорам здания до временного судебного изолятора, где сейчас содержался барон. Долго он там не просидит. Учитывая положение, я уверен, что уже к вечеру его выпустят.

Но это будет вечером. А сейчас же я собирался сполна насладиться моментом.

К слову, пресловутый судебный изолятор не выглядел как камера с решёткой. Это было отдельное помещение, находящееся под надзором судебной охраны, куда нас благополучно пропустили. Опять же, спасибо за это Роману.

— Не могу не отметить, что это понурое выражение лица идёт тебе куда больше, чем мерзкая улыбочка, с которой ты припёрся ко мне тем утром, — улыбнулся я, заходя в помещение.

— Ублюдок!

Барон рванулся встать со стула, но застёгнутые манжеты наручников на руках не дали ему этого сделать.

— Ты бы не дёргался, — посоветовал я. — Ром, как тебе картина?

— Мне нравится.

— Ты обманул меня! — рявкнул он, но в этот раз уже не попытался подорваться с места. — Вы с ним сговорились!

— Да будет тебе, Штайнберг, тебя бы и обезьяна обманула бы, — отмахнулся я. — Всего-то и стоило, что попросить Белова предоставить мне заключение и чертежи на один из его прошлых датчиков, которые не прошли проверку. Ну и разыграть пару представлений для Ростислава.

Только мне стоило это сказать, как Штайнберг изменился в лице. Да так, что я всерьёз испугался, а не хватит ли его удар прямо тут.