Я стою, будучи не в силах пошевелиться, как будто бетонная плита легла мне на грудь.

Мне не хватает воздуха. Только что просмотренное видео прокручивается в голове снова и снова, как в режиме постоянного повтора в плеере. Этот удар. Этот глухой стук, который едва слышен, ведь тогда еще толпа гудит и скандирует, подгоняя бойцов, как гнали придворные французского короля охотничьих псов на лисьей охоте.

Этот шаг назад, который сделал Иван, когда понял, что его соперник мертв. Животный ужас не в глазах - их не видно, но во всей его фигуре. Она буквально излучает его.

Я не могу поверить тому, что увидела. Произошедшее не укладывается в голове.

Иван убил человека…

Сердце колотится где-то в горле, а руки холодеют так сильно, что я чувствую, как подушечки пальцев немеют. И во мне поднимается волна острой жалости. И к погибшему парню, и - что странно - к Ивану.

Врагу не пожелаю такого пережить.

Ведь он, по сути, не так и виноват, вряд ли он задумал это… Случившееся - случайность. Которая могла поломать ему жизнь.

Но не поломала.

И он в итоге почти сломал мою…

Нет.

Я не должна его жалеть.

Он не заслужил моего сочувствия.

Все эти мысли проносятся в моей голове, и я даже не замечаю, что мужчины уже что-то обсуждают. Я отмираю, лишь почувствовав на себе пристальный взгляд Германа. Я смотрю на него, и наши взгляды встречаются.

Не знаю, что он увидел в моем, но я не могу считать выражение его темных глаз.

Перевожу взгляд на папу - он даже не пытается скрывать радость от того, что Иван виновен в таком страшном преступлении.

Медленно выдохнув, я спрашиваю, хоть голос ещё дрожит:

- И что мы будем делать с этой записью - отнесем в полицию, чтобы Ивана посадили?

Услышав меня, папа смотрит на меня так, будто я ляпнула какую-то дикость. Или глупость.

- Какая полиция? - возмущается он, вскакивая кресла - когда волнуется или психует, как сейчас, он никогда не может усидеть на месте. - Что нам это даст?

Я смотрю на Германа, надеясь, что хоть он объяснит, почему полиция не подходит.

И он объясняет. Спокойно и мягко.

- Если отнесем видео в полицию, то ничего не выиграем, - его голос звучит рассудительно, а главное уверенно и убежденно. - Иван может выкрутиться.

- Как? - не понимаю.

Это убийство!

И есть запись, это подтверждающая. На ней отчетливо видно, что это Иван. Да, моложе, но это он. Без сомнения.

Как можно это опровергнуть?..

- Хороший адвокат найдет, за что уцепиться, - улыбается Герман. - Тут и давность лет, и незаконный способ получения записи. Запросто может свести защиту к непредумышленному убийству по неосторожности. Безруков скажет, что не пошел в полицию тогда, потому что на него давили, ему угрожали устроители боев. Прикинется жертвой обстоятельств и отделается минимальным сроком, - он пожимает плечами, давая понять, что такое случается сплошь и рядом.

Я же слушаю его, и глаза мои расширяются - я не могу это принять.

- Но он… он же… человек погиб, Герман! Он… - мой голос срывается, я чувствую, как сжимается горло.

- А ещё наш пострел скоро отцом станет, - вставляет папа с усмешкой. - Тоже смягчающее обстоятельство. Вот когда Ванечка о ребенке-то вспомнит… Не было бы счастья, как говорится.

Я закусываю губу и отвожу взгляд - это звучит максимально цинично, но нельзя не признать, что это возможно.

Даже если сам Иван до такого не додумается, ему подскажет адвокат.

- Но главное, - добавляет Герман, не отрывая от меня взгляда, - если мы пойдём в полицию, Иван просто сдаст твоего отца. Чтобы заключить сделку со следствием.

От этих слов по телу пробегает холодная дрожь. Я перевожу взгляд на папу, который, конечно, понял это и без разъяснений Германа.

- Ясно... - говорю, - полиция отпадает. Что тогда?

- Выход один - нужно договариваться с Иваном. Теперь у нас тоже есть аргумент, - кивает Поланский на ноутбук отца.

- А если не договоримся? - спрашиваю осторожно.

Герман на секунду задерживает взгляд на мне, словно подбирает слова.

- Тогда будем думать, - отвечает уклончиво.

Я опускаю глаза. На ум против воли приходят слова Олеськи с ее булыжником, и я снова вздрагиваю всем телом.

Вскоре Герман уходит. Я иду провожать его до двери дома, выхожу за ним на крыльцо.

Он внезапно останавливается, поворачивается ко мне, будто хочет что-то сказать. Я затаиваю дыхание. Его губы приоткрываются, он облизывает их, а мне на секунду кажется даже, что он собирается не говорить, а поцеловать меня. Я замираю в парализующем ступоре, неуверенная, как реагировать, если он действительно это сделает.

Но нет.

Он лишь качает головой и натягивает на лицо привычную усмешку, которая больше похожа на маску.

- Пока, Алина. Я завтра позвоню.

- Пока, - киваю я.

Он все же наклоняется ко мне, касается губами моей щеки - следуя легенде, хотя, наверное, она уже не нужна?.. - и быстро сбегает с крыльца.

Я обещала родителям поужинать с ними, поэтому поднимаюсь в свою бывшую комнату, сажусь на кровать и снова включаю видео.

Когда в кадр попадает лицо Ивана, нажимаю на паузу, увеличиваю кадр и долго смотрю в его глаза.

Это и есть тот момент, после которого он изменился или он всегда был таким? А этот несчастный случай научил его, что можно делать плохие вещи и остаться безнаказанным?

Научил, что выигрывают те, кто играют по-крупному?..

Я откидываю телефон и, упав спиной на кровать, закрываю глаза.

Мысли крутятся в голове, цепляясь друг за друга, я не могу сосредоточиться ни на одной. Иван виновен - это бесспорно. Но что значит "договариваться" - шантажировать шантажиста? Манипулировать его страхами, как он манипулировал нашими?

Я не знаю, где граница между справедливостью и местью, но чувствую, что она опасно близко.

- Алина? - стук в дверь и голос мамы заставляет меня вздрогнуть. Она входит: - Ужин готов. Идем?

Я вскакиваю.

- Нет. Мам, я не могу. Мне срочно нужно встретиться с Любкой. Она звонила, что-то срочное, - выпаливаю я на одном дыхании.

Подбежав к ней, чмокаю в щеку и проскальзываю мимо, не давая возможности задать уточняющие вопросы.

Потому что не хочу врать.

- Алина… - пытается она возразить, но я уже на лестнице.

Я спешу не к Любе. Я хочу поступить по-своему.

Стою под дверью квартиры Ивана, и сердце стучит так громко, что кажется, будто его гул разносится по всему подъезду. Гораздо громче, чем мой робкий, нерешительный стук. И стучит оно не от страха, а от того, что я собираюсь сделать.

Не сказав никому. Наперекор.

Папа и Герман наверняка будут злы на меня - нет, они будут в бешенстве, - но я чувствую, что должна поступить именно так, и поэтому я здесь.

Глубоко вздыхаю, чтобы успокоиться, но легче не становится. Заношу руку, чтобы постучать еще раз, как вдруг мой кулак кто-то ловит сзади. Обхватывает его твердой рукой и не дает пошевелить.

Резко поворачиваю голову вправо - Герман…

Ну конечно…

Так они и позволили мне сделать глупость. По их мнению.

Но как узнали?!

- Ты следил за мной? - шиплю негромко.

- Присматривал, - отвечает он, так же не повышая голоса, и утягивает меня к двери на лестницу, по которой он, видимо, и поднялся.

Восьмой этаж!

Он, что, бегом бежал? Или это я так долго мялась под дверью, не могла решиться постучать?..

- Вообще-то тут есть лифт, - иронично напоминаю.

Герман отвечает мне лишь взглядом с многозначительным выражением в глазах, и я затыкаюсь. Спустившись на один этаж, он берется за ручку двери, ведущей в коридор с квартирами и лифтовый холл.

- На лифте или пешком?

- Пешком, - выбираю с вздохом, понимая, что оказаться с ним один на один в тесной кабинке мне бы не хотелось.

Поланский кивает и снова идет вперед, так и не выпустив мою руку.