Глеб оккупировал пространство мастерски, методично и без единого лишнего движения. Сначала это была одна сумка и чемодан, которые он с невинным видом поставил у стены в ставшей гостевой комнате, уверяя, что ненадолго. Потом вдруг появились дополнительные вещи. Настя даже не поняла, в какой момент на подоконнике выросла стопка его книг из ближайшего Буквоеда, на кухне среди её кружек затесалась его чашка, а на крючке в ванной повисло его полотенце — светлое, мягкое, с каким-то дорогим ароматом. Он не делал ничего нарочито, не требовал, не просил. Просто занимал пространство маленькими, едва заметными шагами.

А потом началась экспансия.

Она открыла дверцу шкафа в ванной — и обнаружила, что её лаконичный порядок рухнул под напором армии мужских ухаживающих средств. Флаконы, тюбики, кремы, бритвы, средства для лица, дорогие одеколоны — он разложил всё так, что её одинокий крем "на все времена суток" грустно затерялся где-то в глубине.

Настя медленно закрыла шкафчик, вышла в коридор и заглянула в оккупированную комнату. Глеб, растянувшись на диване, листал что-то в телефоне.

— Ты в курсе, что мужчины обычно ограничиваются одним шампунем и куском мыла?

Он даже не поднял глаз.

— Это миф. Мы тоже хотим быть красивыми.

— Это значит, что мне теперь придётся выделить для твоей косметики отдельный шкаф?

Глеб ухмыльнулся.

— А ты посмотри на это иначе: теперь ты можешь у меня что-то заимствовать. Например, мой увлажняющий крем — идеален для твоей кожи. А не тот ужас, которым ты мажешься.

Настя закатила глаза.

— О да, именно этого мне и не хватало в жизни.

Но ванная была лишь началом.

Холодильник внезапно перестал быть пустым. Глеб методично, с каким-то извращённым удовольствием, заполнял его дорогими сырами, морскими деликатесами, полуфабрикатами, вакуумными упаковками с мясом, баночками с редкими соусами. Даже в морозильнике не осталось места: он забил его мороженым, замороженными ягодами и коробочками "разогрей за три минуты".

Настя, приоткрыв дверцу, некоторое время молча разглядывала всё это великолепие. Затем медленно повернулась к нему.

— Ты понимаешь, что теперь моему контейнеру с гречкой здесь нет места?

— И это плохо?

— Я хочу, чтобы ты знал: если у меня диагностируют подагру из-за твоего изобилия белка, я подам на тебя в суд.

— Отлично, — невозмутимо кивнул Глеб. — Тогда придётся жениться, чтобы ты не смогла меня засудить.

Настя закатила глаза и закрыла холодильник, но в глубине души отметила, что, пожалуй, ей не стоит жаловаться. По крайней мере, он не ел её запас макарон с кетчупом и не предлагал ей начать готовить для дорогого гостя борщи.

Но настоящий удар она получила позже, когда вернулась домой и обнаружила в ставшей гостевой комнате…

— Глеб, — её голос был предельно ровным. — Это что?

Он даже не обернулся, продолжая прокручивать что-то на экране.

— Это плазма.

— Я вижу, что это плазма. Что она делает у меня в квартире?

Глеб, наконец, лениво оторвался от экрана и посмотрел на неё, словно искренне не понимая, зачем вообще возник этот разговор.

— Ну, ты же не хочешь, чтобы я мучился с твоим старым ноутбуком, когда мы будем смотреть фильмы?

— Мы будем смотреть фильмы?

— Конечно, — он широко улыбнулся. — Ты же понимаешь, что теперь мы на этапе совместного киновечера. Так всё и начинается.

Настя медленно выдохнула.

— Глеб, скажи мне честно. В какой момент ты начал считать эту квартиру своей?

Он задумчиво потер подбородок.

— Примерно через час после того, как зашёл в неё.

Настя закатила глаза.

— Конечно. Как я сразу не догадалась.

Но самое страшное было даже не это.

Глеб флиртовал.

Нагло. Бесцеремонно. Без предупреждения.

Он появлялся в тот момент, когда она сушила волосы, прислонялся к дверному косяку, скрещивал руки на груди и лениво тянул, изучающе оглядывая её только что вышедшую из душа:

— Никогда не спрашивал, но всё-таки… Это ещё природный блонд или ты уже подкрашиваешь седину?

Настя закатывала глаза, продолжая расчесывать влажные пряди, но чувствовала его взгляд на своей коже — этот слишком внимательный, слишком пристальный взгляд, от которого её щёки начинали гореть.

Он помогал ей, когда она тянулась за чем-то на верхней полке, но делал это так, что каждый раз его тело оказывалось слишком близко. Пальцы словно случайно касались её талии, дыхание ощущалось у самого уха, а когда он, наконец, доставал нужное, то с ухмылкой сообщал:

— Люблю миниатюрных девушек. Очень удобно обнимать.

Она отвечала что-то язвительное, но знала, что её голос звучит не так твёрдо, как хотелось бы.

Когда она раздражённо морщилась, закатывала глаза или делала вид, что не слышит его, он ухмылялся с тем самым опасным блеском в глазах:

— Ты такая милая, когда злишься. Настоящий злой ёжик.

А потом, как бы между делом, проводил пальцем по её щеке, будто смахивая невидимую соринку.

Именно в такие моменты у неё внутри всё переворачивалось.

Настя привыкла быть сдержанной. В хирургии не бывает места эмоциям. Чёткие решения, уверенные движения, холодный расчёт. Её ничем не выбить из равновесия.

Но Глеб делал это.

Он слишком близко подходил, слишком долго смотрел, слишком легко касался.

И самое ужасное…

Настя знала, что это игра и почти ненавидела его за это.

Почти.

Но куда сильнее она ненавидела себя за то, что её сердце всё чаще сбивалось с ритма, что по коже пробегали мурашки, что её дыхание становилось тяжелее в те моменты, когда он смотрел на неё чуть дольше, чем следовало, когда его взгляд задерживался на её лице с той ленивой, но откровенной заинтересованностью, от которой хотелось одновременно сбежать и замереть на месте.

Она думала, что давно похоронила эти чувства. Что закопала их под тоннами здравого смысла, под чёткими линиями самоконтроля, под годами старательно выстроенной стены безразличия. Что больше никогда не позволит себе потерять голову. Что научилась держать дистанцию.

Но каждое утро она просыпалась — и он был там.

Валялся на её диване, растянувшись как большой, самодовольный кот, абсолютно уверенный в том, что весь этот мир принадлежит исключительно ему. Или стоял на её кухне, варя кофе в одних джинсах, лениво опершись на столешницу, с растрёпанными после сна волосами, с лёгкой небрежной улыбкой на губах. А иногда он что-то мурлыкал себе под нос, не глядя на неё, и в эти моменты в её теле вспыхивал жар, которого не должно было быть.

Он был везде. Он заполнял собой пространство. Её мысли. Её дыхание.

Он действовал как шторм, который сметал все её попытки держать себя в руках. Как океан, к которому она тянулась, даже зная, что он утянет её на самое дно.

И Настя понятия не имела, как спасти себя от этого урагана по имени Глеб Князев.

И вот наконец-то ей удалось вырваться из привычного хаоса последних дней и найти убежище в уютной квартире подруги. Здесь, среди мягких подушек, тёплого света лампы и аромата чего-то невероятно домашнего, можно было отдохнуть, перевести дух и, конечно же, пожаловаться на Глеба — бывшего лучшего друга, который теперь превратился в головную боль вселенского масштаба.

Настя не приехала с пустыми руками — для Славика она привезла небольшую погремушку, яркую и лёгкую, с приятным звоном внутри. Как только малыш увидел её, тут же потянулся, сжал в крохотных ладошках и сосредоточенно потряс, проверяя, как звучит. Настя улыбнулась — подарок явно пришёлся по душе.

Полина наблюдала за этой сценой с тёплой улыбкой и, откидывая прядь волос за ухо, негромко сказала:

— Ладно, давай лучше о приятном. Ты готова к нашему главному событию?

Настя подняла на неё взгляд, вопросительно изогнув бровь.

— Крестины, Настя, — напомнила Полина, ухмыльнувшись. — Уже совсем скоро.

Она тяжело вздохнула, осознавая, что совсем скоро у неё появится ещё одна важная роль, и, пожав плечами, кивнула.