Кухня была крошечной, но уютной, в ней всё говорило о том, что здесь живёт человек, любящий порядок и простоту. В окне — ночной Питер с его фонарями и редкими машинами, спешащими куда-то по мокрым дорогам. Пока чайник тихо шумел на плите, Настя рылась в верхних шкафчиках, пытаясь отыскать хоть что-то съедобное.

Рука наткнулась на жестяную коробку с пряниками. Открыв её, она с сомнением покрутила пряник в руках. Он был твёрдый, как кирпич, но выглядел вполне прилично. Рядом на полке обнаружилась банка малинового варенья — подарок от благодарной пациентки, про который она давно благополучно забыла.

— Вуаля! — провозгласила Настя, ставя всё на стол. — Ужин в лучших питерских традициях. Засохшие пряники и варенье. Что скажешь?

Глеб усмехнулся, разглядывая стол.

— Этому прянику явно столько же лет, сколько твоему дому, — поддел он, беря его в руки. — Но знаешь, это немного ретро. Вкус детства, когда твёрдый пряник можно было замочить в чае и притвориться, что это пирожное.

— Смотри, не сломай зубы, — предупредила Настя, но в голосе её сквозила улыбка.

Глеб сделал серьёзное лицо и откусил кусочек. Несколько секунд пожевал, а затем многозначительно кивнул.

— Отлично. Новый тренд: хрустящие сувениры из прошлого.

Пока Настя возилась на кухне, Глеб успел неспешно осмотреть её квартиру. Пространство оказалось удивительно уютным, хотя и совсем простым. Две небольшие комнаты, светлые стены, никаких лишних деталей — но каждая вещь словно находилась на своём месте. Квартира дышала чистотой и спокойствием, созданным без намёка на вычурность. Здесь не было нагромождения декора или попыток впечатлить, но чувствовался характер хозяйки.

Когда-то это была старая коммуналка, в плачевном состоянии: выцветшие обои, скрипучий пол, обшарпанная мебель. Но Настя навела здесь порядок. Сначала она смогла взять кредит и выкупить вторую комнату, а потом своими руками сделала ремонт. Глеб заметил, что пол в комнате свежий, ламинат аккуратно уложен. Никаких дорогостоящих материалов или дизайнерских решений — всё выглядело просто, но со вкусом. Белые стены, светло-серые шторы на окнах, минимум мебели в гостиной — удобный диван и книжные полки.

В спальне всё было так же лаконично: большая кровать с тёплым пледом и горой подушек, огромный деревянный комод, да пару светильников с мягким светом. Здесь было удивительно тихо, как будто весь шум города остался за пределами этой квартиры.

— У тебя тут минимализм, — заметил Глеб, слегка наклонив голову. — Или просто некогда обставить?

— Минимализм, — подтвердила Настя. — Я люблю, когда пространство дышит.

— Слушай, — он прислонился к стене и внимательно посмотрел на неё. — А как ты вообще тут оказалась? Это явно лучше, чем казённые стены больничного общежития. Не похоже на место, которое просто так сваливается с неба.

Настя задумчиво провела пальцем по краю кружки. Чай был ещё горячим, его пар лениво поднимался вверх, наполняя воздух лёгким ароматом бергамота.

— Тётя Лариса, — наконец произнесла она с тихой улыбкой. — Она переписала на меня дарственную, когда жить с матерью стало совсем невозможно.

— Тётя Лариса? — Глеб поднял бровь. — Это та, что фельдшером работала? Кажется, я её смутно помню. Жёсткая, как армейский сержант, но вроде бы с сердцем.

— Точно, — рассмеялась Настя. — Она была настоящей боевой единицей. Суровая, без сантиментов, но умела вовремя подставить плечо. Помню, как в детстве она учила меня ставить уколы на апельсинах. "Запомни, Настя, — говорила она, — если ты когда-нибудь станешь медиком — ты должна уметь хотя бы это".

— Апельсины теперь обходишь стороной? — усмехнулся он.

— Почти, — фыркнула Настя. — Но, если честно, Лариса тогда спасла меня. Понимала, что мне нужно своё место, свой угол, где можно почувствовать себя в безопасности.

— А что с твоей матерью? — тихо спросил Глеб, убирая привычную ироничную нотку из голоса.

Настя на секунду замерла, потом осторожно поставила чашку на стол.

— Долгая история, — начала она, пытаясь подобрать слова. — Она всё так же пьёт. Меняет… компании. В какой-то момент стало ясно, что вместе мы не выдержим. Я пыталась как-то изменить ситуацию… вытащить её, вылечить. Но в этом деле самое главное — это принцип добровольности. А она абсолютно не хочет ничего менять. В какой-то момент она прямо попросила оставить её в покое. Сказала: "Настя, живи своей жизнью. Не приезжай больше". Я ушла и больше не возвращалась.

В комнате повисло молчание. Глеб, уже без своего привычного сарказма, смотрел на неё внимательно, ловя каждое слово.

— Тяжело, наверное, было? — наконец спросил он.

Настя посмотрела на него. Не с грустью, а скорее с лёгкой усталостью, которая уже давно стала частью её жизни.

— Было, — честно призналась она. — Жуткое ощущение, когда ты каждый день помогаешь людям, вытаскиваешь их из самых тяжёлых ситуаций, а собственной матери помочь не можешь. Ты вроде бы и знаешь, что делать, но это не работает. Она словно стояла на другом берегу, а я кричала ей с этого, пытаясь объяснить, как построить мост. Но она даже не пыталась.

Глеб молчал, а потом тихо произнёс:

— Наверное, это сильно бьёт по вере в себя.

— В какой-то момент — да, — кивнула Настя. — Но потом… потом я поняла, что это её выбор. Это её жизнь. Я больше не держу на неё зла. Просто… приняла. Оставила в прошлом. И знаешь, теперь всё в порядке. Я справилась с этим чувством.

— Ты всегда справлялась, — заметил он. — Ещё с детства. Помню, как ты однажды спасла нашего кота, который застрял в вентиляции. Ты тогда командовала нами, как настоящий генерал.

Настя рассмеялась, вспоминая тот случай.

— О да, бедный кот. Он так отчаянно тогда мяукал, будто проклинал меня.

— Он выжил благодаря тебе. Как и все, кто оказывается рядом, — серьёзно сказал Глеб, и на мгновение между ними повисла тишина.

Чтобы разрядить атмосферу, Настя встала и снова поставила чайник.

— Давай вспомним ещё что-нибудь. Детство ведь было не таким уж плохим, правда?

— Детство у нас было… насыщенным, — усмехнулся он. — Помнишь, как мы пытались построить плот, чтобы переплыть Шереметьевский пруд?

Они проболтали ещё минут двадцать, перебирая воспоминания.

— У тебя всегда было какое-то особое чутьё на приключения, — сказала она, поднимая на него глаза.

Глеб улыбнулся.

— А у тебя — на то, чтобы вытаскивать меня из них.

Время пролетело незаметно. Чай был выпит, пряники исчезли, а лёгкая сонливость постепенно окутывала Настю. Глеб бросил взгляд на часы и встал, накинув куртку.

— Спасибо за чай, супердоктор, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Твоё варенье — это сила.

— Береги зубы, а то пряники могут сыграть с тобой злую шутку, — подколола она.

Глеб уже стоял на пороге, но на секунду задержался.

— Я рад, что мы снова пересеклись, — сказал он, глядя на неё серьёзно, почти без привычной иронии. — Это… как возвращение домой, знаешь?

Дверь тихо закрылась за ним. А Настя ещё долго стояла, прислонившись спиной к этой самой двери, словно пытаясь вернуть тот момент, когда его голос всё ещё звучал в комнате. Мысли крутились в голове, воспоминания смешивались с сегодняшними событиями, и каждый эпизод их общения всплывал в памяти яркими, почти осязаемыми картинками.

Наконец, она выключила свет на кухне и пошла в спальню. Но уснуть сразу не удалось — она ворочалась, снова и снова прокручивая их разговор. Слова Глеба отзывались где-то глубоко внутри, затрагивая давно молчавшие струны.

Хорошо, что завтра выходной, подумала она, натягивая одеяло до подбородка. Потому что этой ночью, не смотря на усталость, она точно не сможет быстро заснуть.

В выходные Настя позволяла себе роскошь — спать столько, сколько хочется, без назойливого звона будильника. Её планы на утро были просты и прекрасны: выспаться, выпить кофе в тишине и, возможно, почитать что-то лёгкое, не требующее напряжения. Сон был глубоким, спокойным, без сновидений, как будто её организм наконец разрешил себе расслабиться.