— Нет ничего, что я любила больше, чем это, любимый.

Дворец Гарнье величественнее любого собора, библиотеки или архитектурного сооружения, которое я когда-либо видел. Его стены похожи на крепость богов. Честно говоря, это немного ошеломляет. Больше окон, чем я могу сосчитать, и золотое убранство на статуях и оконных рамах сверху. Офелия хихикает и толкает меня, привлекая мое внимание к своему улыбающемуся лицу.

— Впечатляет, правда?

— Да, это еще мягко сказано, — затаив дыхание, говорю я, поворачивая взгляд к бело-золотой краске.

Сегодня мы будем танцевать под любую музыку. Какое бы шоу сейчас ни шло, нас это не смущает. Офелия заверила меня, что танец, которому она меня научила, универсален, если песня медленная и красивая. Люди массово собираются на улице, одетые в лучший официальный наряд для такого события, как это. Я не могу не улыбнуться. Атмосфера совсем другая, но мне так напоминает ту ночь, когда я встретил Офелию, как она плясала на маленькой сцене, не беспокоясь ни о чем на свете.

Мы входим в величественное здание и пробираемся сквозь толпу к сцене, быстро проскальзываем за занавес и смеемся над нашим баловством.

Думаю, это мне больше нравится в Офелии — смех, который она вызывает у меня. Он всегда так легок и чист.

— Скажи мне еще раз, почему это в твоем списке желаний? — шучу я, поднимая бровь и зарабатывая игривый удар по руке.

— Я ничего не говорила о пляже и выпивке под звездами, не правда ли? — отстреливается она, я не могу сдержать улыбку, расплывающуюся на моих губах. Разворачиваю список и вычеркиваю еще несколько пунктов.

Список желаний Лэнстона и Офелии

Посетить Париж

Поплавать на яхте

Потанцевать бальный танец

Выпить вечером на пляже / разбить лагерь

Поехать на поезде куда-нибудь в новое место

Посетить библиотеку Тринити-колледжа в Ирландии.

Спасти бездомное растение

Спасти бездомное растение — это все, что осталось. Я задерживаю взгляд на гибких плечах Офелии и улыбаюсь, зная, что скоро вычеркну последний пункт.

— Да, я знаю, что тебе понравилось.

Она нагло пожимает плечами. Мой взгляд прикован к ее груди, и я думаю о том, как бы овладеть ею прямо здесь, на виду у всех. Офелия слегка наклоняет голову и улыбается.

— О чем ты думаешь? У тебя очень странное выражение лица.

Я смеюсь и качаю головой.

— Ничего, ничего.

— Скажи мне!

Она обнимает меня за шею, и прежде чем я успеваю что-то пробормотать в ответ, занавес поднимается. Миллион огней ослепляет нас со всех возможных сторон, а тысячи лиц в толпе смотрят на нас. На мгновение мне кажется, что они видят нас, их лица искажены. Но потом на сцену выходит горстка исполнителей, которые бегают, прыгают, танцуют.

Глаза Офелии светлеют, и я чувствую ее радость в своей груди. Тогда я понимаю, что список желаний — это фарс. Обретение мира никогда не заключалось в том, чтобы чувствовать материальные вещи или видеть красивые достопримечательности. Это компания, в которой мы проводим время, смысл и любовь, которые вшиты в нашу ткань, цвета и образы, которые мы сохраняем о самом заветном, и совместном переживании несбыточных мечтаний.

С ней я стал артистом, которым всегда мечтал быть, — она танцует на сцене, к которой всегда стремилась.

Моя роза добавляет все оттенки красного в мою душу.

Такое счастье, какое это наслаждение.

Она поднимает руку, кожа нежная и гладкая. Наши руки встречаются в центре сцены, и с началом музыки по моему хребту пробегают мурашки.

— «Chem Trails» Ланы Дель Рэй.

Я поднимаю бровь, потому что ожидал чего-то старинного и оркестрового, а Офелия смеется, удивленная, но такая восторженная.

— Современная музыка находит свой путь в старом театре, — хитрит она. Ее улыбка немного лукавая.

— Ты что-нибудь напутала с музыкой?

Я смеюсь, когда мы начинаем танцевать медленный танец, ноги двигаются в такт песне длинными, медленными шагами. Она кивает.

— Я ничего не могла с собой поделать. Я хотела, чтобы все было совершенно. — Ее руки обвивают мою шею, мы скользим по сцене среди растерянных исполнителей. Они танцуют рядом с нами, соблюдая свою рутину, даже если песня изменилась.

— Как тебе это удалось? Я не думал, что мы можем менять вещи в живом мире. — От моей улыбки болят щеки, но я не могу остановиться. Она очаровывает меня всем, что делает.

Офелия провозглашает:

— Если призрак очень сильно захочет, наши мольбы могут быть услышаны. Я хотела потанцевать с тобой под эту песню, поцеловать тебя. Сказать тебе, что я люблю тебя снова и снова, если ты услышишь.

Я наклоняю голову поближе к ней, прижимая наши виски друг к другу.

— Что ты пожелала, моя роза? — спрашиваю я тихим голосом, не желая нарушать ни музыку, ни сию минуту. Одна моя рука крепко сжимает ее руку, другая лежит на ее спине.

— Я пожелала, чтобы растения, которые я храню в своем оперном театре, однажды снова обрели жизнь. Чтобы уставшие любимые, живущие в мире, обрели свою надежду. — Она останавливается и смотрит на меня, ее глаза мерцают от света вокруг нас. Я вижу только ее. — Больше всего я желала для тебя. Чтобы ты нашел свои причины, обрел счастье и любовь. Чтобы ты нашел свои кусочки, которых тебе не хватает.

Ее фиолетовые волосы сияют под светом, ее глаза еще никогда не были такими яркими, у них легко потеряться. Ее кожа — прекрасная оливковая, сияющая, живая.

— Я загадал желание для нас, — говорю я наконец. И мне кажется, что я так долго ждал, чтобы сказать эти слова. — Я хотел такой души, как у тебя. И вот ты была здесь все это время. Офелия, даже если мы застрянем на этой земле навсегда, я найду утешение в том, что мы вместе.

Песня кончается. Мы перестаем танцевать и с нежностью смотрим друг на друга.

А потом снова наступает тьма.

Электричество то загорается, то выключается; толпа кричит и панический гомон распространяется по комнате, как дым. Председатель Офелии обращается ко мне, а моя к ней.

Мы говорим одновременно:

— Те, что шепчут.

Наши руки соединяются, и происходит нечто удивительное. Свет просачивается среди нас, наши дыхания становятся одним целым.

— Прогони их, Офелия. Только ты можешь это сделать, — кричу я над громким шепотом, окружающим нас, как следующий ансамбль. Темный и загадочный.

Ее волосы вьются вокруг нее, наш свет мерцает.

— Я не знаю, как! Я думала, они ушли. Лэнстон, я боюсь.

Мои глаза сужаются сквозь тьму, царящую вокруг нас.

— Теперь ты знаешь правду. Ты знаешь, что все, что они тебе говорят — ложь. Я больше никогда не покину тебя, уволь себя.

Пальцы Офелии сжимают мои, а челюсть решительно напрягается. Их голоса вдруг становятся для меня очень четкими, и я предполагаю, что слышу то, что она слышала все это время.

«Ты грешница. Ты попадешь в ад. Самый тяжкий грех. Ты совершила самое страшное преступление. Твоя душа проклята. Эгоистичная. Зло».

Гнев и ненависть в голосах вызывают слезы, катящиеся по моим щекам. Голоса мужчин и женщин, людей, которых, я уверен, она хорошо знала.

Мое сердце сжимается, и я напрягаю челюсти, не в состоянии удержать слова в голове. Я кричу:

— Она была больна! Как вы смеете говорить такие ужасные вещи такой души, как она? Офелия Розин — самое прекрасное существо, когда-либо ходившее по земле. Самая хорошая душа. Хватит. Хватит!

Шепот прекращается, будто они с ужасом затаили дыхание. Как будто они никогда не слышали, чтобы кто-то говорил против них. Офелия смотрит на меня, из ее глаз падают тихие слезы, а потом появляется легкая ухмылка. Свет между нами растет, пока тьма не рассеивается, пока зал полностью не заливает свет и звезды не слышат нас. До тех пор пока единственное, на что смотрит испуганная публика, — на сцену, можно подумать, что на нас.