Где они? Обычно они уже были в городе и посещали мою могилу до полудня, но солнце уже перевалило за середину дня, и празднования начинаются. Они до сих пор не пришли.

Я кусаю нижнюю губу, окуная зубы в мягкую мякоть, и в конце концов решаю заглянуть на фестиваль. Главная улица переполнена людьми. Я поражен тем, как многое может измениться за шесть лет. При моей жизни это было событие маленького городка. Когда я вижу его сейчас, то вряд ли это тот же фестиваль. У продавцов есть большие, более современные деревянные стенды и изысканные вывески. Лабиринт на кукурузном поле вдвое больше, чем раньше, и они установили микрофоны на столбах, играющих музыку ужасов, чтобы сделать фестиваль еще страшнее.

Я обыскиваю прилавки продавцов и даже книжный магазин и кафе. Танцы скоро начнутся. Где они? Мое беспокойство разрастается опухолью в моем нутре, тяжелым и обременительным бременем на моей душе. Что-нибудь произошло?

Начинаются танцы, а их все еще не видно. Я обхожу каждую пару, чтобы быть уверенным. Остается только лабиринт.

Я стою неподвижно, охваченный страхом, глядя в то место, куда поклялся никогда не возвращаться. Мое сердцебиение ускоряется, кровь приливает к ушам, из-за чего я плохо слышу. Проглотив комок в горле, ступаю вперед, в кукурузные стебли. Я начинаю спокойно идти, но через несколько минут уже бегу по полям, исступленно ища двух людей, которых люблю больше всего в мире. Их здесь нет. В ушах начинает звенеть, а перед глазами все расплывается.

Они не…

Я останавливаюсь в центре лабиринта и приседаю, потому что эмоции одерживают верх. Они забыли? Не было времени этого года? Душа болит, а уставшие мысли стремительно проносятся в голове.

Нет. Пожалуйста, не забывайте меня. Пожалуйста, не оставляйте меня здесь. Я прижимаю ладони к глазам, чтобы остановить слезы, но они все равно стекают по коже. Ноющая боль сдерживает все мои переживания. Нет боли сильнее, чем чувствовать, что тебя бросили. Забыли.

Мышцы желудка спазмируют и меня тошнит. Сейчас тихо, фестиваль закончился больше часа назад. Я искал их гораздо дольше, чем должен, но…казалось таким нереальным, что они не появятся.

Я поднимаю ладонь и потираю внутреннюю часть руки, прямо перед сгибом локтя, проводя большим пальцем по татуировке для нас троих. Нас всегда должно быть трое. Первоначальное отрицание того, что их здесь нет, проходит, и на смену ему приходит чувство вины. Я ведь не могу ожидать, что они будут приезжать каждый год. В конце концов они живы, — они не сидят сложа руки, ничего не делая, как я. Возможно, они сделали первый шаг к тому, чтобы двигаться дальше. И это больно, я не готов.

Мои веки тяжелеют, когда я еду на мотоцикле обратно в «Харлоу». Звук закрывающейся за мной двери громкий и раздается по всему имению. Я думаю позвать Поппи или Елину, даже Джерико, но не делаю этого. Они не должны видеть меня таким. Я медленно и тихо иду по коридорам, проводя кончиками пальцев по потрескавшимся серым стенам. Лунный свет разливается по полу музыкальной комнаты. Я проскальзываю внутрь и натягиваю на себя одно из одеял. Затем сажусь за пианино, на котором Уинн и Лиам играли такие красивые песни, закрываю глаза и кладу голову на клавиши.

Если бы Офелия была со мной, чувствовал бы я так подавленно? Притупилась ли бы боль в груди, будь она рядом со мной, проводя пальцами по моей коже? Это одиночество проклинает меня. С каждым днем все больше и больше.

Я вспоминаю список желаний и думаю о том, что во имя Бога держит меня здесь, когда я медленно нажимаю на одну клавишу. Звук разносится эхом по залам и заглушает усталое избиение моего сердца.

Я вспоминаю ее имя снова и снова, и ту боль, которая живет внутри меня.

Офелия.

Офелия снова приходит ко мне на Рождество. Я не знаю почему, но тяжесть на сердце перевешивает этот вопрос. Или я преследую ее, как она меня? Возможно, ей больше некуда пойти на праздники — никого больше преследовать и не с кем задерживаться рядом. Я наблюдаю за ней из окна своей спальни, а она молча изучает меня со двора. Наши взгляды встречаются в зимнем танце, свидетелем которого есть тихий и спокойный снег.

Я жду, чтобы увидеть, что она сделает, и она, кажется, тоже ждет меня. Когда мы устаем от ожидания, она слегка кивает головой, а потом улыбается. Никогда в жизни я так сильно не хватался за подоконник. Сдерживаю себя, чтобы не побежать за ней и не прижать к груди. Я так отчаянно стараюсь ее, что это раковой опухолью пронизывает мои кости — желание позволить кончикам пальцев глубоко погрузиться в ее мягкую кожу и прижаться губами к ее губам.

Что-то удерживает ее от меня — те, что шепчут, ее демоны, ее страх перед тем, что будет дальше. Она изо всех сил пытается держать меня на расстоянии вытянутой руки. Но я не знаю, как долго мы сможем противиться этому зову вселенной, влечению самих атомов наших призраков.

Мы столкнемся, в этом я уверен.

— Поехали, ты не можешь оставаться здесь сам, — жалуется Елина, дергая меня за руку. Я одариваю ее безразличным взглядом и качаю головой. Она одета в вельветовую коричневую куртку с джинсами и шапку с надписью «происшествие» на макушке. Она поправляет сумку через плечо и бросает на меня умоляющий взгляд.

— Вы уедете всего на несколько недель. Со мной все будет хорошо, — жестко говорю я, засовывая руки в кармане худи.

Правда в том, что я не уверен, что со мной все будет хорошо. Я никогда раньше не оставался сам так долго. Хотя они умоляли меня отправиться с ними, я не могу найти в себе силы уехать. Я чертовски устал. Сколько бы я ни спал, сколько бы ни всматривался в темноту, отдых не проникает в мою душу. Поппи выпячивает бедро и кладет на него руку, словно у меня неприятности. Ее большое желтое пальто кричит «туристка!», а чемодан неоправданно велик для путешествия.

— Ты уверен? — искренне спрашивает она, глядя между Джерико и Елиной, чтобы узнать их мнение.

Джерико изучает мое лицо озадаченным взглядом, а потом улыбается. Его наряды гораздо менее кричащие: чёрная кофта на молнии и черные джинсы. За плечами маленький рюкзак.

— С ним все хорошо, ему просто нужно найти утешение. — Они оба стреляют в него взглядами, и он нервно смеется, прежде чем добавляет: — С Лэнстоном все хорошо. Я знаю, что он выглядит уставшим, но он снова придет на весенний спектакль, да? — В голосе Джерико слышны интересные, намекающие нотки.

Он хочет, чтобы я снова увидел Офелию. Я тоже хочу ее увидеть.

Но последние несколько месяцев сделали мое сердце черствым. Я так устал, что не уверен, что хочу уйти. Все, что я делал, это смотрел в окна, наблюдал, как падает снег, тает, и как из холодной, мертвой земли начинают появляться ростки.

Я киваю, чтобы успокоить их.

— Да.

Из пустого окна фойе я наблюдаю, как они втроем уезжают. Весенний ветер треплет их волосы, когда они садятся в черный внедорожник Джерико. Он в последний раз оглядывается на «Харлоу», потом на меня, прежде чем садится в машину.

Они уже давно уехали, а я остался.

Долго стою в фойе. Это место быстро превратилось в особняк с привидениями за один год. Это она виновата. Мои навязчивые мысли яростно говорят об этом. Рациональная часть меня знает, что это неправда, но тогда все изменилось. Она сделала меня совершенно одиноким. Все пошли искать свой путь и приключения — все, кроме меня.

Я лежу на полу в музыкальной комнате в первую ночь, когда «Харлоу» опустел. Сон снова ускользает от меня, и мои мысли, как всегда, поглощены только ею. Я стучу указательным пальцем по полу и смотрю на темный потолок.

Офелия Розин.

На следующий день уезжаю на прогулку на моем спортивном мотоцикле. Сначала это бесцельно, я выбираю повороты и случающиеся дороги, но потом понимаю, что направляюсь в тайник Офелии. Я останавливаюсь у старого знака «Тропинка закрыта» и еду по тропинке вверх; сквозь деревья с их мрачным шёпотом. На вершине, в сумерках, я решаю, что обязательно посмотрю ее выступление. И на этот раз я не позволю ей ускользнуть от меня. Я удержу ее, приведу в сознание и дам ей понять, что происходящее между нами — это не мелочь. Что мы должны закончить то, что начали год назад, и отправиться в наше последнее путешествие.