Или это оттого, что завтра меня начнут менять?

*Об эликсире «молодости» упоминается в книге «Жестокая свадьба»

Милана

У меня появилась соседка по палате. Ее зовут Мерьем, но настоящее это имя, или такое как моя Айше, я не знаю. Она представилась как Мерьем, я сделала то же самое.

Сначала ее поселили в другую палату, но там сломалась душевая кабина. Азиз-бей спросил, не буду ли я против, если Мерьем поселят со мной. Временно.

Я не видела, какой Мерьем была ДО, ее перевезли ко мне уже после операции. Ее лицо в таких же бинтах, и я подозреваю, что какой она будет ПОСЛЕ, я тоже не узнаю. Нас потом снова расселят.

Мне настолько надоело одиночество, что я даже обрадовалась. Мерьем как будто тоже. Тем более, мы особо друг друга не напрягаем.

Мы общаемся на английском, и по акценту слышно — он для нас обеих неродной.

Мы не говорим о прошлом, ни о чем друг друга не спрашиваем, не делимся секретами. Просто общаемся — о погоде, о еде, о новостях.

Уже прошла неделя, как меня прооперировали.

Доктор Азиз-бей результатами доволен, а мне пока тяжело судить. Мое лицо забинтовано, под повязками синюшные отеки. Так что я стараюсь туда не заглядывать.

Волосы покрасили только вчера, ресницы и брови еще не трогали — как снимут повязки, так и покрасят.

Все контакты с персоналом сведены к минимуму. Азиз-бей с самого начала сказал, что чем меньше мы будем общаться с медработниками, тем безопаснее.

Никаких имен, никаких разговоров — только процедуры и уход. Нам даже постель перестилают, когда мы на прогулке, чтобы не пересекаться с персоналом.

Я за все время видела всего двоих. Похоже, они и медсестры, и санитарки в одном лице. Они делают уколы, ставят капельницы. Они же приносят еду, меняют белье и убирают в палате.

Я каждый день хожу гулять на террасу — это разрешено. Территорию клиники покидать нельзя, но сосны, свежий воздух и море вдалеке создают иллюзию, что жизнь вернулась почти в нормальное русло.

Здесь море совсем другое, оно не похоже на Индийский океан. Не такое… дикое.

Но возможно от этого у меня каждый раз так давит в грудной клетке.

Мне не хватает той дикости. Или всего одного дикаря. Моего. Любимого…

Каждый день мы смотрим местные новости — на общем экране в холле. Там целыми днями крутят турецкие телеканалы.

Последние несколько дней везде одно и то же — лесные пожары, паника, срочная эвакуация отелей по побережью. От нас недалеко, километров сто, может, чуть больше.

Сегодня Азиз-бей выглядит особенно озабоченным. Обращается к нам обеим.

— Айше-ханум, Мерьем-ханум. Возможно, нам придется эвакуироваться. Соберите все ценные вещи и держите при себе. Не волнуйтесь, у меня все готово, я перевезу вас в свою городскую клинику в вип-палату. Там отдельный бокс, вас никто не потревожит.

«Городская» означает официальная. Эта, в которой мы, не то, чтобы подпольная. Скажем, вип в десятой степени. С соответствующим ценником.

У меня только один действительно ценный багаж — футляр с махром. Он лежит в сейфе, в хранилище в цокольном помещении клиники.

В палату входит медсестра со стопкой чистого постельного белья.

— Да только же меняли, — капризно складывает на груди руки Мерьем. — У меня голова болит!

— Прошу прощения, ханум, — вежливо кланяется женщина. Встаю с кровати, уступая место.

— Начните с моей постели, я пока спущусь в подвал.

Спускаюсь по лестнице на нижний уровень. В цокольном этаже в конце технического коридора находится небольшое хранилище — за бетонной перегородкой металлическая дверь, внутри несколько ячеек.

Мне не надо записывать код, я его запомню на всю жизнь. Это день моей свадьбы с Феликсом…

Набираю код, достаю из ячейки футляр с украшениями. Мой махр.

Внезапно где-то снаружи визжат тормоза. Глухо хлопает дверца машины.

Закрываю ячейку, выхожу из хранилища. Но что-то внутри не дает подняться по ступенькам. Что-то останавливает.

Мужские голоса слышны через открытое на проветривание окно, расположенное в самом верху цоколя.

Ледяной страх скручивается узлом в животе, и я влипаю в бетонную стену. Распластываюсь. Впечатываюсь спиной.

Потому что звучат они на беглом итальянском.

— Никого в живых не оставлять. Дон Винченцо приказал все сжечь к ебеням.

Холод из живота поднимается до горла.

Они нашли меня. Они пришли меня убить.

Вечная Аполлинария…

Я отступаю, ползу по стене, совсем не соображая, куда. Под ногами что-то хрустит, я в ужасе замираю.

Внезапно раздается сухой треск, и я понимаю, что это выстрел. Потом еще один. За ним доносится сдавленный крик.

Всхлипываю. Зажимаю рукой рот.

Они сейчас всех убьют. Из-за меня. И доктора Азиза, и медсестер, и Мерьем. Может здесь есть охранники, повара, их тоже убьют. Я должна выйти, это нечестно…

Спиной наталкиваюсь на металлическую дверь. Инстинктивно нащупываю ручку, резко дергаю.

Дверь поддается. Ныряю внутрь, и она сама захлопывается.

Меня сразу окутывает холодом. В помещении темно, слышен тонкий гул. В нос бьет специфический стерильный запах.

Ощупываю стены — они металлические, и меня пробивает. Боже, это же холодильник. Я сама себя закрыла в холодильной камере, где хранятся препараты, вакцины, заборы крови.

Меня колотит — от холода, страха, чувства вины. Или всего вместе, не знаю. Какая разница.

Остервенело толкаю дверь, но она не открывается. Здесь автоматический замок, дверь открывается только снаружи. Додумаются ли убийцы Винченцо открыть холодильник в поисках неугодной невестки своего дона?

Сползаю на пол, обняв колени и прижав футляр к груди. Зря я сбежала, лучше бы они меня застрелили. Умереть от холода, голода или жажды гораздо хуже, чем от выстрела в упор.

Кутаюсь в тонкий больничный халат, холод уже добрался до костей. Пальцы ног начинает покалывать.

Сколько времени проходит, не знаю. Десять минут, двадцать или полчаса?

Внезапно раздается тихий щелчок. Чуть заметный, я бы не услышала, если бы не было так тихо.

Поднимаюсь, толкаю дверь, и она поддается. Только ни один датчик не горит, ни одна лампочка. Почему-то отключилось питание, и замок разблокировался.

Выглядываю в коридор — здесь полно дыма, он тянется клубами по полу, как туман. Где-то наверху трескается пламя, значит они подожгли клинику.

Ну конечно, ведь Дон Винченцо приказал все сжечь…

Теперь ясно, почему разблокировалась дверь. Огонь добрался до распределительного щитка, и электричество отключилось.

Прикрываю лицо подолом халата. Возле лестницы где-то здесь висел огнетушитель, я точно помню. Бегу по ступенькам, сама не знаю откуда берутся силы. Но они берутся.

Огнетушитель есть. Футляр сую в карман, срываю огнетушитель и бегу в кабинет доктора Азиза.

Может, я успею их спасти?

В нос бьет густой, едкий запах горелого пластика. Воздух тяжелый, каждый вдох отдается кашлем. Закрываю рот рукавом.

Коридор тоже в дыму. Плафон освещения свисает на проводах. По стене тянется черный след будто от факела.

Дверь в кабинет открыта, стены лижут языки пламени. Я поднимаю огнетушитель, выдергиваю чеку, и из него с шипением вырывается пена.

Врываюсь и поливаю пеной все подряд — пол, стены, объятый пламенем стол, кресло. Разворачиваюсь… и опускаю огнетушитель.

Доктор Азиз-бей лежит на спине в когда-то идеально белом халате, который теперь уже весь в серых подпалинах. Лицо в копоти, очки треснули.

Его руки неестественно вывернуты. По центру грудной клетки расплылось бурое пятно. Рядом на полу валяется мобильный телефон.

Бросаю огнетушитель, меня выворачивает прямо на пол.

Я не могу. Не могу.

Не могу видеть человека, с которым разговаривала всего какой-то час назад. А теперь он лежит с пустыми глазами и дырой в сердце. Из-за меня. Все из-за меня.

Вытираю рот, выползаю из кабинета и почти сразу натыкаюсь на тело медсестры. Рядом с ней перевернутая тележка с обугленными препаратами. Она как будто пыталась добраться до выхода, но ее тоже застрелили.