— А она и правда похожа на Светку, — говорит он напарнику. — Может поиграем с ней? Все равно они ее грохнуть хотят. Когда еще выпадет такой шанс?

— Тут неудобно, — качает головой тот, глядя на меня с сомнением, — и потом, мало что Леониду Артемьевичу в голову стукнет. Давай потом. Если правда скажет ее утопить, потом и натянем на два члена. То мы всегда успеем. А пока показывай ей кино. Светлана же говорила…

— Да, да, — первый роется в телефоне, поворачивает ко мне экраном, — смотри.

Я сначала слышу. И хочу заткнуть уши, потому что это голос Ланы.

— Феликс, любимый…

Она говорит шепотом, поэтому невозможно сразу отличить. И дальше голос Феликса. Хриплый, такой родной и такой далекий. Потому что говорит он не мне.

— Милана, моя сладкая, моя охуенная…

— Смотри, сука, — меня больно тянут за волосы вверх. Открываю глаза, и сердце взрывается в груди, разносясь в клочья.

Он нависает над ней, упираясь на локти. Гладит волосы, наклоняется и целует. Сначала одними губами, потом проталкивается языком. Все больше возбуждаясь, закидывает ногу. Его член уже твердый и возбужденный. Феликс ловит руку Ланы и накрывает ею член.

Она ведет себя совсем не как опытная женщина. Хорошо играет свою роль. Обнимает его за шею, вскрикивает, ахает, растерянно стонет.

Но неужели он не видит? Неужели он не чувствует, что это не я???

Закрываю глаза, но меня снова больно тянут за волосы.

— Смотри, сука! Сейчас он будет ее ебать!

Они оба ржут. У меня одна надежда на слезы, которые затягивают глаза пеленой, но они быстро стекают по щекам, не нарушая резкости. Я вижу как страстно сплетаются языками Феликс с Ланой, их ноги переплетены, руки Ланы гладят его спину.

— Я хочу тебя, Феликс, — шепчет Лана, берет его за бедра и направляет в себя.

Я так не делала. Я бы не стала. Но он приподнимается. Его член действительно большой, мне не показалось…

— А у парня между ног нехилая дубина, сейчас он Светку нанижет не хуй делать, — ржет один их охранников.

— Слушай, у меня уже стоит, — говорит его приятель, поправляя ширинку.

— У меня тоже. Может, она нам отсосет?

— А хули, все равно на корм для акул пойдет. Давай пусть тебе сосет, а мне дрочит. Эй, ты, — мужчина поворачивается ко мне и снимает мне наручник, — подрочи мне, будь хорошей девочкой. Тебе же самой хочется, или тебя не заводит такое кино?

Киваю, разминаю руку. Охранники переглядываются, обмениваются гадкими, отвратительными ухмылками.

Вырываю из руки держащего охранника телефон и швыряю в море. Но все равно успеваю услышать протяжный стон Светланы и глухое шипение Феликса.

Я знаю, что он не виноват, что возможно он все еще под действием наркотика. Что он считает, что это я. И мне абсолютно все равно, кому меня скормят — акулам, китам, моллюскам. Просто наплевать. Я не знаю, меня ударили, или я сама потеряла сознание. Меня окутывает темнота, и я куда-то проваливаюсь. А пока проваливаюсь, захлебываюсь слезами и всхлипываю, оплакивая свою такую короткую и такую счастливую любовь, которая вот именно сейчас в эту секунду умирает…

— Это точно она? — худой подтянутый мужчина вглядывается в мое лицо со страхом. — Это не Света?

Судя по мерному гулу двигателей и круглым окнам, мы на корабле. В просторной каюте, оформленной как кабинет, а значит корабль сам довольно немаленький.

Я уже догадалась, что это Леонид Коэн, отец Светланы. Когда меня привели в чувство, я уже была здесь. Видимо, перегрузили с моторной лодки в бессознательном состоянии. Охранники немало перепугались, потому что прячут глаза.

Но, возможно, они меня и не били. Потому что боли я не чувствую. Я вообще ничего не чувствую. Ощущение, будто у меня вырвали сердце, и теперь в груди огромная дыра. Сквозная. В меня можно поставить увеличительное стекло, и я стану лупой.

Странное такое чувство. И мысли странные. Просто текут транзитом, не задерживаясь.

— Ты действительно Милана? — спрашивает меня осторожно Коэн. Если это, конечно, он.

— Я… — хриплю и прокашливаюсь, — я Леонардо ди Каприо.

Он отшатывается от меня, оборачивается к охранникам.

— Она чокнутая, — говорит первый. — Мы ей как показали, как Светлана с ее парнем трахается, так у нее крыша и съехала.

— Зачем? — морщится папаша Коэн. — Зачем было это показывать?

— Ваша дочь приказала, — пожимает плечами охранник. — А наше дело маленькое.

Коэн достает телефон, прикладывает к уху.

— Света… Да не мешаю я… Ты что, плачешь? Успокойся, детка. Все будет хорошо. Согласится, куда денется. Укатывай, укатывай, Винченцо сказал, все получится. Это правда ты? А то ее привезли, эту девушку. Меня аж передернуло. Я думал, может это ты. Испугался. Слушай, ну один в один, разве так бывает? Да помню я, что тест делали. Хорошо, дочь, пока.

Я не вслушиваюсь в его разговор, мне все равно. Сама поражаюсь полному равнодушию и апатии, которые меня охватили. Но это даже хорошо.

Может, господин Коэн ждет, что я буду его умолять меня пощадить? Спасти мою жизнь?

А зачем мне она? Тем более, если меня уже похоронили…

— Надо же, — Кон потирает переносицу, — ты и правда двойник моей дочери. Так странно. Мы сделали ДНК-тест. Думали, может ты все-таки родственница. Нет, вы совсем чужие люди. Природа иногда играет в странные игры, ты не находишь?

Смотрю мимо него. Если бы он знал, как мне наплевать, наверное, сильно бы удивился.

— Видишь ли, — он снова потирает переносицу, — мне даже жаль. Правда. Если бы сын Винченцо не решил на тебе жениться, нам не пришлось бы тебя убивать. Ты могла бы нам еще пригодиться. Но сейчас ты будешь ей только мешать. И Винченцо хочет, чтоб тебя убрали. Так что прости…

Он виновато разводит руками, а мне хочется смеяться.

Такой милый и сострадательный убийца. Сокрушается, просит войти в его положение и не обижаться, что ему приходится скормить меня акулам.

Стоял бы он ближе, можно было бы плюнуть ему в лицо. Но на это надо силы, а у меня их нет.

И как это сделать с дырой в груди, когда даже дышать больно?

— В общем, парни, сделайте это быстро, и чтобы никаких следов, — начинает он говорить, как тут из-за двери доносится непонятный шум.

— Пошли все нахуй, — слышится недовольный резкий голос. Дверь распахивается, дверной проем заслоняет высокий широкоплечий силуэт.

Слишком высокий, ему приходится пригнуться, чтобы войти.

— Коэн, схуяли ты решил, что можешь распоряжаться собственностью семьи Ди Стефано? — он входит в каюту, в ней сразу становится слишком тесно.

Ноги дрожат, и я, чтобы не упасть, прислоняюсь спиной к стене.

Милана

— Что ты себе позволяешь? — Коэн пробует сопротивляется, но слабо. И слишком явно безрезультатно, потому что вошедший подчеркнуто демонстрирует, насколько ему наплевать на это сопротивление.

Ему точно так же наплевать и на меня. Я сразу поняла, кого он подразумевал под собственностью Ди Стефано. Меня. Потому что и не глянул в мою сторону. Так, мазнул взглядом. Точно как по вещи, которую приехал забрать. Просто, чтобы убедиться, что она здесь. И что шевелится.

А я вот во все глаза на него смотрю.

Я правда с ним разговаривала? Могла смеяться, шутить? На «ты» обращалась?

Сейчас передо мной совсем другой человек.

Даже не человек. Ледник. А под ним бетон.

Мы точно танцевали? Я бы сейчас расхохоталась, если бы могла.

А от того, что я его Жориком называла, мне хочется слиться со стеной. Исчезнуть.

Пусть это было и в мыслях.

— Я позволяю себе ровно то, что прописано в моем контракте, — отвечает Аверин. Или его ледяная реинкарнация. Он совсем зарос, видно не брился все эти дни. — А вот что ты себе позволяешь? Мало вы уже обосрались, и здесь еще хотите обосраться? Мне еще тут за вами все подчищать?

— Где это мы обосрались? — возмущенно вскидывается Коэн. Но если он хотел впечатлить Аверина, у него ничего не получилось.