— До какого, Кость? — хлопаю глазами. — Разве это было видно?

— А ты не заметила? — поднимает он брови. — Конечно было. Ты его зацепила. Завела. Он влюбился. И поэтому Коэны решили тебя заменить. Кто-то из лагеря им эту информацию слил. Если бы я знал, что Феликс Лану на дух не переносит, я бы наоборот качал его, что ты это она. Но что теперь руками махать. Ты теперь для Винченцо вечная Аполлинария, понимаешь? Где бы ты ни была, он будет пытаться тебя убрать. И Феликс ничего не сможет сделать, Миланка. Он никак тебя не защитит. Только если сам станет доном Ди Стефано. А ты готова ждать, пока Винченцо соизволит двинуть кони? Они сейчас живучие, эти старые доны, мафия стала намного более сговорчивее. Или, как вариант, ты можешь сама пристрелить старикашку.

Костя пробует шутить, но нам обоим не смешно.

— Почему Винченцо так меня ненавидит? Потому что я нищая? — всхлипываю, не в силах сдержать обиду. — Не подхожу по статусу господину дону? Так Феликс сам сын горничной. И он все равно не женится на Светлане…

— Я сам об этом много думал, детка, — неожиданно признается Аверин, я даже хлюпать перестаю. — Скорее, ты права, Винченцо не так важен твой статус. Он любил мать Феликса, я это точно знаю. И сына он любит, что бы тот ни говорил. Просто не считает нужным проявлять свои чувства. А может не умеет. Насчет Светки тоже правда, заставлять парня жениться он точно не стал бы, тут другое. Видишь ли… Винченцо не привык считаться с чужими чувствами и по привычке сыграл так же с чувствами сына. Доверился Коэнам. Поверил, что Светка приведет влюбленного в нее Феликса как теленка на поводке прямо в объятия к папочке. А не прокатило. Теперь, если Феликс узнает, что во всей этой истории замешан Винченцо, что отец участвовал во всем этом наебалове, приказал убить его любимую девушку, он никогда ему этого не простит. Никогда. И Винченцо пойдет на все, чтобы не потерять доверие единственного сына. Потому что, что бы там Феликс ни говорил, он считает Винченцо отцом. И рано или поздно он это признает. Так что любого, кто попытается встать между ними, Ди Стефано сотрет в порошок.

Каждое слово, сказанное Костей, опаляет мозг. Огонь, горящий в глубине черных глаз, прожигает до костей. Мне страшно так, что я готова прямо сейчас выйти из самолета.

Кажется, я сказала это вслух, потому что Аверин очень серьезно кивает.

— Только вместе и взявшись за руки, детка. Вместе и взявшись за руки. Я увяз в этом дерьме вместе с тобой, причем по самые уши.

— П-п-прости… — трясу головой, он успокаивающе похлопывает меня по руке.

— Ты тут вообще ни при чем. Мне тоже надо отрабатывать свои индульгенции, — замолкает ненадолго. Задумывается. Говорит совсем тихо. — Иногда я ненавижу свою работу. Бывает, приходится выполнять совсем грязную. Но у меня тоже есть свои принципы.

Перегибается, тянется к своему рюкзаку. Достает оттуда сверток, разматывает… И у меня обрывается сердце.

— Нет, — мотаю головой. Вдавливаюсь в спинку кресла. И головой мотаю. — Нет, нет!

— Бери, — Костя протягивает футляр со свадебным подарком Феликса, — это твой законный махр. Видишь, как у них все хуево с безопасностью. Его украли, пока вы спали, и передали мне в Найроби. Бери, Миланка. Это единственное, что осталось твоего из прошлой жизни. Не сомневаюсь, будь жива мать Феликса, она была бы рада, что он достался тебе.

Руки дрожат, когда касаюсь гладкой поверхности.

Приподнимаю крышку футляра. В тусклом свете лампы бриллианты не вспыхивают, а мерцают, переливаются белыми неслепящими искорками. Как будто они живые, как будто дышат…

Один из камней ловит луч и загорается как крошечный светлячок. Или это так свет преломляется через проступившие слезы?

Аверин отворачивается, прикрывает глаза. Или спит, или делает вид.

А я окончательно, бесповоротно понимаю, что возврата к прошлому не будет.

Никогда.

Милана

Выходим из самолета, и первое, что я делаю — вдыхаю полной грудью. Втягиваю полные легкие воздуха.

Чистого, свежего. Не раскаленного как в духовке. Совсем не такого как в Сомали. И не в Найроби.

Здесь пахнет асфальтом, хвойными деревьями и морем. Здесь пахнет цивилизацией.

Мой родной континент. Я дома! Даже не верится…

Хочется дышать глубже, вдыхать и вдыхать.

Аэропорт в Даламане кажется мне верхом научно-технического прогресса. Да мне все здесь таким кажется.

Люди выглядят как люди. В одежде, без автоматов. Разговаривают спокойно, улыбаются. Не орут. Не под чем-то…

Я сама за долгое время чувствую себя не пленницей, не товаром, не разменной единицей.

Обычным человеком. Ну почти…

Медсестрой Айше Демир, например.

Костя чуть хмурится, незаметно прощупывает глазами окружение. Сканеры свои включил… Наверняка высматривает камеры, преследователей или еще что-то.

Зато у Клима настроение отличное.

— Хоть нормально пожрем! — потирает он руки, надевая солнцезащитные очки.

Это правда, в Кении мы почти ничего не ели, только сухпаек, чтобы исключить вероятность отравления.

— В ресторан не пойдем, — предостерегающе качает головой Костя.

— Да похер, я просто хочу нормального мяса, — отвечает Клим. — Меня устроит хороший кебаб.

Заходим в простую закусочную за стеклянной перегородкой. От аромата жареного мяса и лепешек рот мгновенно наполняется вязкой слюной.

Кебабы подают прямо на металлических подносах, с соусами, нарезанными овощами и каким-то густым напитком на йогурте.

Я съедаю два небольших кусочка, и все. Больше не лезет. Аверины с трудом уговаривают меня съесть третий.

— Отвал башки, — стонет Клим, собирая лепешкой мясной соус, — как же вкусно! Ненавижу вашу Африку.

После еды нам приносят чай в тонких турецких стеклянных стаканах.

— Инджи белли, — говорит Костя, — с турецкого переводится как «тонкая талия».

— Он все знает, — подмигивает мне Клим. У него после еды настроение еще лучше. Тем более, он еще и в самолете выспался.

А может, потому, что его любимая девушка ждет. Хоть у кого-то должно быть все хорошо.

Мне надо его как-то поблагодарить. Он сейчас полетит в Стамбул, а Костя повезет меня дальше. И я пытаюсь подобрать удобный момент.

— Клим, я вам так благодарна… — начинаю блеять, когда старший Аверин отлучается на пару минут. Тот отмахивается.

— Ну что вы, ерунда.

— Какая ерунда. Вы ничем мне не обязаны.

— Я помогал Косте, я не мог допустить, чтобы он сам все это вытягивал, — честно говорит Клим.

— Вы ему так безоговорочно доверяете, что готовы с головой нырнуть в любую авантюру? — смотрю недоверчиво.

— Вы как-нибудь спросите у Костяна, как мы с ним в моем детстве эликсиром молодости приторговывали*, — скалится Клим. — Вот где был экшн. Только смотрите, чтобы он в настроении был. После этого все остальное такая фигня!..

Клим отбывает в Стамбул, а мы с Костей снова куда-то едем.

Везет нас водитель, он из местных, приехал специально за нами. Сначала едем по трассе, затем сворачиваем на грунтовую дорогу.

Апельсиновые деревья сменяются соснами. Дорога сужается, окончательно пропадает сигнал — я это вижу по Аверину, который буркает и матерится, выключая телефон.

А мне здесь нравится.

Горы приближаются. Их синие вершины, сначала едва заметные вдали, теперь громоздятся над дорогой, будто нависают. Солнце чуть скользит по ним, оставляя золотые мазки.

И воздух. Боже, какой здесь воздух! Ощущение, будто легкие наполняются не кислородом, а живительной силой.

Когда машина останавливается, солнце почти касается горизонта. Высовываю голову в открытое окно. Вокруг одни сосны. Здесь их целый лес! Сосны плотно смыкаются над дорогой, их верхушки цепляют облака.

На окраине виднеется дом. Небольшой, без вывески, огороженный забором.

Просто одноэтажный дом, с выкрашенными в бежевый цвет стенами. Сейчас на них красиво падают тени от деревьев.