— Пиздец, какая же ты охуенная… Как же я тебя люблю…

Милана

— Я до тринадцати лет не знал, что он мой отец, — Феликс выпускает в ночное небо кольцо дыма, смотрит поверх моей макушки.

Его сильное плечо упирается в спинку дивана, одна рука свободно лежит на моем бедре. Большой палец лениво поглаживает кожу.

Мы устроились на террасе, полулежа на подушках. Точнее, это Феликс полулежит на подушках, а я на Феликсе. Прижимаюсь щекой к его груди, с тайным удовольствием вдыхаю пряный мужской запах его тела.

Как он пахнет, боги… как же он пахнет…

На низком столике перед нами стоит кальян — высокий, из темного стекла, с металлической шахтой и длинным силиконовым шлангом. Вверху тлеют угли, под ними греется чаша с ароматной смесью.

Феликс медленно затягивается. На вдохе его грудная клетка расширяется, и я тихо млею оттого, какой роскошный мужчина мой муж.

Простыня сползла с бедра, оголяя загорелую кожу, но нам все равно. Мы здесь одни, можем лежать голыми.

Я курить отказалась, хоть Феликс и предлагал.

— Получается, мама все это время молчала? — спрашиваю, играя завитушкой коротких жестких волос на его груди.

Для меня полным шоком оказалось то, что Феликс до тринадцати лет жил со мной в одном городе.

— Да. Она ездила на заработки в Сицилию. Я жил с дедом и бабкой. Мать забирала меня на каникулы, но мне там не нравилось.

— Почему? — поднимаю голову.

— Я хоть и жил в особняке Ди Стефано, но я всегда оставался для всех сыном горничной. Мне не было с кем играть. Прислуге не разрешалось приводить в особняк детей. Это потом я понял, что пользовался привилегией. Я хотел играть с Маттео, но он был старше. И он был сыном дона.

— Но он же был твой брат? — я искренне не понимаю отца Феликса. Особенно вспоминая разговор Феликса с Костей.

— Да, только ни я, ни Маттео об этом не знали. Я не любил ездить к Ди Стефано. Терпеть не мог их надутых гостей. Помню, когда я был совсем мелким, мать привезла меня с собой на Сицилию на все лето. У Маттео был день рождения. Приехали гости, было много детей. Я выбежал к ним, хотел с ними поиграть. Меня отогнали от них как заразного. Мать долго отчитывала меня за то, что я рассердил донну Паолу, мать Маттео. Винченцо смотрел и молчал.

Снова затяжка плавная, глубокая. Через секунду Феликс выпускает дым — густой, плотный, почти белый. Дым стелется по воздуху, опускается вниз, медленно тает.

А у меня слезы наворачиваются, когда представляю маленького мальчика, которого прогоняют только потому, что он — неподходящий.

— Сколько тебе тогда было?

— Не помню, лет пять, может четыре.

— И за все это время никто ни разу не проговорился?

— Сестра матери двоюродная, тетка моя, пару раз что-то сболтнула, но дед ей быстро рот закрыл. Потом дед умер. Бабушка одна осталась, но я с ней жил, ходил в школу. У меня там было много друзей, там у меня был дом, а не на Сицилии.

— Меня тоже бабушка с дедушкой вырастили, — говорю и трусь щекой о грудь Феликса. Он наклоняется, целует меня в макушку.

— Нам с тобой надо многое узнать друг о друге. Ты мне все о себе расскажешь. Я хочу все знать.

— Давай сначала ты расскажи. И когда ты переехал?

— Когда Маттео умер, меня привезли к Винченцо. Он мне все рассказал. Без соплей. Просто поставил перед фактом. Что я его сын. Что я теперь его наследник. Будущий дон.

Тянусь к бокалу с лаймовой водой. Холодный лед звякает о стекло.

— Что ты ему сказал?

— Ничего. Сбежал.

— Как сбежал? Далеко?

— Нет, конечно, — Феликс фыркает, берет мой бокал, делает глоток. — От таких сбежишь. Поймали, конечно. Отправили ни пять лет в закрытую Итонскую школу для мальчиков. Потом Йельский университет. Винченцо Ди Стефано старательно шлифовал для себя наследника.

— А ты?

— Как видишь, — Феликс разводит руками, и я невольно прыскаю. Забитый татуировками главарь сомалийских пиратов меньше всего похож на наследника сицилийского дона.

Хотя в этом тоже определенно что-то есть…

— Но ты же сюда не просто так попал? — спрашиваю, обнимая его мощный торс.

— Не просто, — Феликс накручивает на руку прядь моих волос, пропускает их сквозь пальцы. — Винченцо решил ввести меня в высший свет. А я для них всегда был дикарем, даже когда учился в университете. Для всех этих рафинированных, вылизанных мажорчиков. Я их на дух не переношу, всех, таких как Лана Коэн, Покровская, зажравшиеся охуевшие детки богатых папашек.

Вздрагиваю. Значит, он где-то уже пересекался со Светланой? И кто такая Покровская?..

— После университета я не поехал к отцу, вернулся домой к бабушке. Мы с парнями еще в университете запустили несколько успешных стартапов. Потом у меня выстрелил один собственный проект. Я отказался от материной фамилии, взял фамилию Фокс. Феликс Фокс, для бренда мне показалось круто. А дальше все так охуенно пошло, что все вот эти гламурные куклы с надутыми губами и пустыми глазами начали за мной табунами бегать. И мальчики на дорогих тачках в очередь в друзья выстроились. Типа что полезно быть рядом. Перспективно.

Феликс зажимает в уголке губ мундштук — черный, матовый, похожий на сигару.

— Так забавно было на это смотреть. То я был для них никем — так, дикарь, пустое место. А только почувствовали запах денег — налетели как коршуны. Я смотрел и думал, нахуя мне все это? Мне не нужен был этот высший свет, я отказывался от общения с отцом. Но потом я очень жестко проебался. У меня был готов проект, я купил остров. В Индонезии. Это был такой охуенный план, но… Если коротко, его отжали. И остров, и часть бизнеса. Отжал один говнюк с помощью другого говнюка. У меня получилось вернуть деньги и засадить говнюка в тюрьму. Мне помогла Покровская, тупая мажорка. Но остров я потерял*.

Он крутит мундштук в пальцах, потом снова подносит ко рту и делает еще одну затяжку.

— А сюда как ты попал?

Феликс смотрит на меня лениво, из-под полуприкрытых век.

— Винченцо стал сильно доставать. Мне хотелось, чтобы он от меня отъебался. Я решил создать ему проблемы. Набрал команду, мы проработали самые удачные болевые точки его бизнес-трафика. Потом приехал в Сомали, здесь был другой главарь, но я устроил небольшой переворот.

— Как переворот? — хлопаю глазами. Феликс смеется.

— А ты думаешь, мне тут все преданы как добрые вассалы преданы своему сюзерену? Да здесь все друг друга сдают и продают. Отец родную дочь продаст, лишь бы зад свой спасти.

Его слова неприятно скребут. Я видела среди старейшин отца Аян. Поднимаю голову.

— Отец Аян, это он ее продал? Ты о нем сейчас говоришь?

— Не спрашивай, Милана. Тебе не надо этого знать, — Феликс досадливо хмурится, явно недовольный, что проболтался.

— Я хочу знать, Феликс, — настаиваю, — в конце концов, я имею право.

— Ладно, если хочешь, — он пожимает плечами. — Ее обрили наголо, посадили в клетку и продали в соседний поселок в рабство. Продал лично отец и заплатил штраф. Не мне, если что, считается что в местный бюджет. По факту, на карман коллегам старейшинам, чтобы его не выгнали из совета. Так что я не питаю на свой счет ни малейших иллюзий. Просто я плачу здесь всем достаточно денег, чтобы мне отвечали относительной преданностью. И это дает мне возможность периодически подпорчивать репутацию клана Ди Стефано. По мере сил.

— А… Костя? — мой голос предательски дрожит, когда я произношу это имя.

— Аверин? — хмыкает Феликс. — Его нанял отец. Надеется с его помощью вернуть меня в лоно семьи. Или в отцовские объятия. Полный идиотизм, как на меня. Послушай, тебе не кажется, что я чересчур разговорился для брачной ночи…

Дым с легким запахом табака, чуть более пряный, стелется по воздуху.

— Ты как? — хрипло спрашивает Феликс. — Спать хочешь?

По его тяжелеющему взгляду видно, что спать мне никто не даст. Но я и не хочу. Мне просто дали небольшую передышку, я это и так понимала.