— Очень жаль, но нет, не слышал. Я не пользуюсь услугами пластических хирургов, синьор Ди Стефано, у меня прекрасная генетика. И надеюсь, мне не скоро понадобится. А если что, в Испании отличная легальная медицина. Могу для вас узнать расценки. Да, если это был ваш знакомый, примите мои соболезнования.

Он наклоняет голову, прощаясь, и мы выходим из кабинета. Отец смотрит нам вслед со странной мстительной ухмылкой. Даже не знаю, что это только что было.

— Костя, я хотел тебя нанять, — говорю, когда мы садимся в машину.

— Слушай, в аэропорту будет время до регистрации, — перебивает он меня. — Мы там сядем выпить кофе, и ты мне все расскажешь. Окей? А я сейчас по дороге покемарю, вообще сука не высыпаюсь.

— Ну, хорошо, — говорю чуть сбитый с толку, — я просто после думал домой слетать. Родственников проведать. Может, вместе полетели бы?

— Десять минут, Феликс, — просит он, — и потом все обсудим, ок?

Мы забираемся на заднее сиденье отцовского лимузина. Аверин садится в угол, вытягивает ноги. Запрокидывает голову. Указательным и большим пальцами правой руки трет сначала уголки, потом растирает глаза. На миг мне кажется, под левым веком что-то поблескивает.

— Костя, — наклоняюсь ближе, — ты что, плачешь?

— Да нет, что-то в глаз попало, — бормочет он, растирая глаза. — Говорю же, не высыпаюсь нихуя…

— А, ну тогда поспи, — откидываюсь на спинку, — тут до аэропорта полчаса не меньше. Поспи.

Феликс

— И чего ты выебываешься, скажи? — Кирюха, мой троюродный брат, смотрит пьяными глазами, в жадном блеске которых отражаются светильники на барной стойке. — У тебя папа дон! Я кому ни скажу, что у моего братана батя настоящий итальянский мафиози, мне не верят. Говорят, пиздишь.

— Сицилийский, — поправляю машинально, вертя в руке бокал с почти нетронутым виски, — итальянские и сицилийские фамильи отличаются.

— Какая разница? — отмахивается Кирилл. — Один хер куча бабла.

— А ты бы не кричал об этом на каждом углу, — отпиваю из бокала, — разве я не просил?

— Так хочется хвастануть же, — Кир пьяно ржет. — Мой братан мафиозный дон.

— Я не дон, не ори, — оглядываюсь по сторонам, — и не собираюсь им быть.

— Ну и дурак, — смачно припечатывает брат, — это потому что с жиру бесишься. Был бы у тебя отец водила, ты мечтал бы о такой жизни.

— Это ты дурак. Твой отец тебя растил, ты с ним вырос. Какая разница, кто он? Ну водила, и что?

Кирилл смотрит на меня, будто я сморозил невиданную херню.

— А хули толку, что с ним? Он как не в поездках, так бухал. Сильно он мной занимался? Если бы я мог выбирать, я бы выбрал как у тебя. Ничего про него не знать, а потом хуяк — папа главарь мафии, у тебя в руках власть, бабки, телки, личные самолеты… — он захлебывается слюной, и мне становится противно.

И еще я понимаю, что ничего не хочу объяснять.

— Ладно, пойдем, — кладу на стойку деньги и тащу Кирилла за локоть, — мне пора.

— Так ты ж не допил! — он цепляется за стойку, тянется к бокалу.

Походу, это была хуевая идея приехать проведать родственников. Пока были живы мать с бабушкой, я этого не замечал. Или просто давно здесь не был. Но приехал, и сразу всем стали интересны мои деньги и папа-дон.

Заебали они меня уже этим, честно. Я для них тоже мафиози, априори.

Друзья тоже не понимают. Я пытался объяснить, что мне неинтересны деньги, заработанные на наркотиках и оружии. Что заработать деньги на самом деле несложно. Они просто лежат — приди и возьми.

Крипта, IT-технологии, искусственный интеллект. Но на меня смотрели как на дебила и не понимали.

Им надо быстро. Привез наркоту, продал, поднял бабло. Не заморачиваться. Зачем строить и развивать, когда можно у кого-то отобрать?

Так делал Покровский. Так работал Ольшанский. Так работает бизнес-империя Винченцо, которую он мечтает передать мне.

Нахуй мне этот зверинец? Честнее вернуться в Сомали.

Мои пираты хоть не изображали цивилизованных людей. Дикари и дикари, бухают, курят и баб ебут на берегу океана. Может с натяжкой даже сойти за романтик.

Я всегда считал, что мой дом здесь, а теперь даже не знаю. И с Миланой мы тоже говорили…

Сука…

Нет никакой Миланы.

Не было.

То все была Лана, расчетливая лживая сука.

Сколько мне еще надо себе это повторить?

Только мозг сопротивляется. Отказывается верить.

Память подбрасывает то одну сцену, то другую. Когда Лане не обязательно было играть. Не нужно. Подарок мой на день рождения готовить. Пиратов тренировать…

Зачем? Просто чтоб со мной потрахаться? Потому что вся эта херня с именем другой девушки… Не вяжется. Почему она была так уверена, что я соглашусь потом поменять документ? Что мешало признаться сразу?

Завтра встречусь с Авериным, он должен сообщить, что накопал про эту Милану Богданову. Может, что-то прояснится. А то я уже и спать нормально не могу.

Отвожу пьяного Кирилла домой на такси, а сам еду в отель. На этом моя встреча с родственниками закончена.

Тетке денег дал, а покупать бухло, шмотки и давать денег на машину лосю, который может все заработать сам, не собираюсь. И мне похер, что про него люди будут говорить, что у него брат жлоб. Дон итальянской мафии, а денег брату пожалел.

Во-первых, не итальянской, а сицилийской. А во-вторых, я не дон. И доном никогда не буду.

— Идем, Феликс, ну что тут сидеть? — Аверин встает с низенькой скамейки, и я нехотя поднимаюсь следом.

Не то, чтобы мне охуенно нравилось на кладбище. Но кажется, если я уйду, оборвется последняя ниточка, связывающая меня с образом, в который я так тупо влюбился. Даже не влюбился, а влип.

Увяз, как в болоте, и не могу выбраться.

Я настоял, что хочу сюда заехать, и Аверин скрипя зубами согласился. Сначала протестовал, потом сдался.

— Цветы надо купить, — вспомнил я по дороге. — Я же вроде как муж. Действующий. Какие, как думаешь?

— Не знаю, — буркнул Аверин, — тебе виднее. Ты же муж.

Купили орхидеи, красивые. У меня было странное чувство, когда я их выбирал. Как будто по-настоящему для кого-то своего выбираю.

На свежей могиле стоял большой портрет. Незнакомое лицо, такое же, как на фото, которое мне в телефоне показывал Костя.

Совсем чужая девушка. Обычное лицо, ее нельзя даже назвать красивой, просто миловидная.

Но когда я выкладывал орхидеи, внутри что-то заворочалось, зашевелилось — непонятное, неуловимое. Аверин мрачно смотрел в сторону, наверное, кладбище у всех вызывает такое настроение.

Тоскливое. Что выть хочется.

Я бы вот прямо здесь сел и завыл как волк дикий.

Костя принес доклад об этой Милане. Ничем не примечательная, никаких выдающихся талантов. Родители рано умерли, бабушка с дедушкой сами вырастили девчонку.

Верно, Лана ничего не успела рассказать, там больше я пиздел. При воспоминании о нашей «брачной» ночи привычно ослепляет сначала вспышкой стыда, потом ненависти.

Даже не к Светке. К себе. За себя мерзко.

Какой же я еблан. Как мог так повестись?

От одной мысли, как лежал на расслабоне с этой сукой на груди и ей про себя рассказывал, нутро выворачивает.

Я верю Аверину. Если до этого и сомневался, то теперь верю.

Мы доходим до поворота, навстречу нам бредут двое стариков. Поддерживают друг друга, сгорбились.

Подойдя ближе, вижу, не такие они и старые. Проходят мимо, бросают испуганный взгляд на Аверина и идут туда, откуда только что мы с ним вышли. К «моей» жене…

Рывком поворачиваю обратно, но на плечо ложатся стальные клещи.

— Зачем, Феликс?

— Подойти хочу, — стараюсь сбросить руку, но, зараза, держит крепко.

— Нахуя?

— Костя, отъебись. Я по документам на их внучке женат. Может им помощь нужна. Дай поговорить.

Дергает сильнее, шипит в самое ухо.

— Слушай, будь же ты человеком, а? У людей горе. Мы и так им крови попили из-за того, что тебе замандерилось мужем Миланы остаться. Не трави ты им душу, а?