Они бывают как пастельные мазки, когда теплый медовый свет плавно сливается с небом. Песок и океан становятся золотыми, словно покрыты пыльцой. А воздух наполнен легким соленым бризом, который делает вечер не таким удушающим.

Сегодняшний закат особенно прекрасен.

Солнце медленно опускается за горизонт, растекаясь по небу густыми мазками алого и оранжевого. Будто кто-то опрокинул чашу с расплавленным золотом прямо в океан, и теперь вода переливается красно-бордовыми тонами.

Мы приходим на то же самое место, где праздновали день рождения Феликса.

Кажется, я была права. Здесь у них и правда что-то типа местного клуба.

Стол и диван все так же стоит по центру лицом к океану. Вокруг уже собралась толпа, самого Феликса не видно.

Мне вежливо указывают на диван. Послушно сажусь, украдкой разглядываю собравшихся.

Старейшины все в сборе. Аян не видно, но я уверена, что она тоже где-то здесь. И если на дне рождения Феликса гуляли лагерем, то сейчас собрался без малого почти весь поселок.

— Привет, — рядом падает Аверин. Его движения слегка заторможенные. Зато он аккуратно причесанный и пахнущий.

Мне вдруг становится немного страшно.

— Сиди спокойно, не кипишуй, — говорит Аверин, сползая по спинке вниз и переплетая руки на груди. — Пусть, кто все организовал, тот и парится.

Не успеваю ответить, потому что по берегу идет Феликс. В руках он несет виолончель, переброшенную через плечо. За ним идет пират и несет стул.

— Это что, я должна буду снова играть? — бубню недовольно, выпрямляя спину. Костя тоже садится ровно.

— Говорил тебе, сиди в каюте и не высовывайся, — заводит старую пластинку, но замолкает, когда Феликс сам садится на заботливо подставленный и подвинутый стул.

— Песня! — объявляет он и стучит смычком по струнам. — Йо-хо-хо и бутылка рома.

— Артист, — хмыкает Костя, качая головой и сползая обратно.

Феликс подмигивает мне, взмахивает смычком, и вдоль берега в одночасье вспыхивают факелы. Над побережьем плывут нежные и в то же время страстные звуки виолончели.

Я закрываю глаза и вцепляюсь пальцами в столешницу.

Я сразу ее узнала, с первых нот. Мощная, и в то же время очень нежная и романтичная.

— Нихуя себе сын горничной, — слышу слева ворчливое.

Приоткрываю глаза. Он снова сидит ровно.

— Костя, ты узнал? — шепчу еле слышно, чтобы не перебить мелодию.

— Конечно узнал. Фрэнк Бридж. Соната, — он тоже говорит тихо.

Да, эта соната написана для двух инструментов, для виолончели и фортепиано. Но Феликс играет так, словно заменяет собой целый оркестр.

Невозможно поверить, что играет только один человек. Музыка заполняет пространство, виолончель звучит полно и самодостаточно.

Я боюсь пошевелиться, тону во взгляде серых глаз, которые смотрят на меня именно так, как я хотела. Мечтательно. Немного с грустью. И с нежностью.

Я тоже смотрю на него, не отрываясь.

Он так не вяжется с этим инструментом. Признаюсь, мачете в его руке смотрится лучше, и управляется он им мастерски.

Но в том, как высокий мускулистый мужчина играет на виолончели, есть что-то завораживающее.

Завершающий аккорд, я не успеваю открыть рот, как Феликс заговаривает сам. Говорит на сомалийском, значит, не только для меня:

— На том континенте, откуда мы с Ланой родом, мужчины поют песни для любимых девушек. Эти песни называются серенадами. Я хочу спеть серенаду для самой прекрасной девушки на свете.

Он проводит смычком по струнам и начинает петь.

От первой же ноты горло перекрывает тугой неповоротливый ком. Обхватываю шею ладонями и продолжаю погружаться в глаза Феликса, которые от бликов факелов сверкают как настоящие звезды.

— Ну блядь начинается… — бубнит сбоку Аверин, а у меня перед глазами внезапно все становится расплывчатым.

Луч солнца золотого

Тьмы скрыла пелена.

И между нами снова

Вдруг выросла стена.

Его голос неожиданно сильный, низкий, глубокий. Он не смотрит ни на кого, кроме меня. Его взгляд цепляет, сковывает, а мне и сопротивляться не хочется.

До меня доносится тяжелый вздох. Поворачиваю голову — Абди. Стоит, подбоченившись, хмурится. В руке вертит губную гармошку. Оборачивается, кидает взгляд на Джуму.

Джума наклоняет голову, встряхивает Шак-Шаком, словно прицениваясь.

Гуур сжимает в руках Гарбасаар, переглядывается с Джумой и Абди.

Абди решительно выдыхает, как будто внутри него шла непримиримая борьба и только что одна из сторон одержала победу. Делает шаг вперед, за ним гуськом следуют Джума и Гуур. Подходят к Феликсу, встают за его спиной полукругом.

Абди подносит губную гармошку к губам, и после окончания куплета вступает. Гуур глухо постукивает раковинами, Джума задает ритм маракасами.

Феликс не меняет выражения лица, продолжает петь как будто так и планировалось.

Ночь пройдет, наступит утро ясное

Знаю счастье нас с тобой ждет.

Ночь пройдет, пройдет пора ненастная,

Солнце взойдет, солнце взойдет*.

Не могу сдерживаться, слезы уже катятся крупные, как горошины.

— Ну чего ты ревешь? — косится Аверин, сморщив лоб. — Это мне обрыдаться надо, а не тебе.

— Тебе-то чего, толстокожему? — всхлипываю я, вытирая щеки. — Мне вот трогательно. Он как Трубадур.

Аверин хмыкает, не отрывая взгляда от «сцены».

— Ага. Только не Трубадур. А Трубадурочка. А я Гениальный Сыщик, который должен его к папе-королю в мешке доставить. Так кто тут плакать должен?

Я не сдерживаюсь и прыскаю в ладонь, зато он умудряется даже не улыбнуться.

* Песня «Луч солнца золотого» (стихи Юрия Энтина, музыка Геннадия Гладкова)

Милана

Феликс заканчивает петь, отставляет виолончель и подходит ближе.

— Братья, уважаемые старейшины, — не расшаркивается, лишь слегка наклоняет голову, — я призываю вас в свидетели. Я хочу попросить эту девушку стать моей женой.

Он еще что-то говорит слишком быстро, я не улавливаю. Затем поворачивается ко мне. Кажется, я сейчас превращусь от этого взгляда в морскую пену, как Русалочка.

Невольно выпрямляюсь, ощущая важность момента.

— Лана, — голос хриплый, и это не от того, что он его надорвал. Партия была не слишком сложной. Феликс прокашливается и говорит уже по-нашему. — Лана. Я хотел бы подарить тебе кольцо, как принято у нас. Но я бы не успел за ним слетать. А плести из травы или из проволоки как в дешевых романах не хочу. И мы должны соблюсти местные обычаи. Это подтверждение моих серьезных намерений.

Он кладет на стол квадратный футляр, открывает крышку. Делает шаг назад и становится на одно колено.

— Я люблю тебя и прошу стать моей женой.

На темном бархате россыпью сияют бриллианты. Колье и серьги. Старейшины дружно подаются вперед, пираты вытягивают шеи, чтобы лучше рассмотреть.

Аверин заглядывает мне через плечо и присвистывает.

— Дона Винченцо разобьет инсульт, когда он увидит, куда делись фамильные драгоценности.

— Он подарил их матери, — отвечает Феликс, продолжает стоять на коленях. — Их ценность не столько в деньгах, сколько в принадлежности семье.

Один из старейшин что-то выкрикивает, и я узнаю отца Аян. Кажется, он просит показать драгоценности поближе, чтобы убедиться, что это не подделка.

Феликс встает с колен, берет футляр и несет старейшинам.

— Ему какое дело? — ворчу недовольно. — Я уже не их собственность.

Аверин собирается ответить, но у него пиликает телефон. Он достает из кармана гаджет и смотрит на экран. А я наблюдаю, какой спектакль разворачивается в лагере старейшин.

Отец Аян размахивает руками, видимо доказывая, что драгоценности не настоящие. Один из его соратников пробует камень на зуб и утвердительно кивает.

— Слушай, они сейчас серьезно потребуют у Феликса отвезти эти побрякушки к ювелиру, — шепчу Аверину, перевожу на него взгляд и осекаюсь.