Прижимаюсь к стене, чтобы ее не задеть. В висках стоит ровный гул. Меня мутит от гари, вони и страха.

Здесь уже прогорело, огонь пошел дальше. Не понимаю, куда делись люди Винченцо? Почему меня никто не ищет? Я даже не думаю прятаться.

Встаю с четверенек, бреду по пропахшему гарью коридору в палату.

На полу валяется подушка. Мерьем лежит на кровати лицом вниз. Не Мерьем, ее тело.

И тогда я понимаю, что меня никто не искал.

Они не знали, что нас двое. Что заправленная кровать — моя кровать. Они решили, что Мерьем — это я.

Становится трудно дышать, меня начинает трясти. И от ужаса, и от осознания.

Я принесла всем этим людям смерть.

«Те, кто рядом, становятся разменной монетой».

Я всего одну ночь побыла твоей невесткой, Винченцо Ди Стефано, а из-за меня уже умирают люди. Будь же ты проклят!

Пожар бушует в другой части здания, оно уже выгорело наполовину. От запаха подгоревшего пластика выворачивает желудок.

Возвращаюсь в кабинет доктора Азиза.

Меня охватывает странная апатия, словно я вколола себе лошадиную дозу транквилизатора. Раз я выжила, я должна попробовать выбраться. А для этого мне нужны документы и деньги.

Внутри все в копоти и пене. Пробираюсь к сейфу, который вмонтирован в стену.

На лежащего на полу Азиз-бея стараюсь не смотреть. Я потом буду плакать, когда смогу.

Открываю панель замка, протираю рукавом халата сканер отпечатка.

Когда Азиз-бей в первый раз открыл при мне сейф, это было еще при Аверине — просто между делом. Он говорил с Костей, и на автомате приложил к сканеру большой палец. Я тогда даже не поняла, что это сейф.

Подхожу к телу. Почти теряю сознание, когда наклоняюсь и беру доктора Азиз-бея за руку.

— Простите. Простите меня, — шепчу, глотая тяжелый ком в горле из гари и боли.

Волоку за собой тяжелое тело. С трудом, но дотягиваю до панели и прикладываю большой палец.

В груди щемит от ужаса.

Щелчок.

Дверца открывается, у меня от облегчения подкашиваются ноги.

Внутри несколько пачек долларов и турецких лир. В отдельной папке — несколько паспортов без фотографий, с пустыми квадратами.

Я быстро перебираю.

Анна Марек — тридцать два года.

Клара Вайдман — сорок один год.

Тереза Новакова — двадцать шесть лет.

Эта более менее подходит. Хоть и старше. Под меня сделать не успели, придется довольствоваться тем, что есть.

Беру паспорт, рассовываю по карманам пачки с деньгами. Взгляд падает на телефон.

Костя! Надо ему позвонить!

Прикладываю большой палец Азиз-бея к экрану, листаю контакты. Как Аверина его нет, ищу Константина и нахожу. Проверяю историю звонков.

Это он! Они недавно созванивались!

Сердце делает кульбит. Сейчас он скажет, детка, забейся куда-нибудь и продержись пару часов. Я сейчас прилечу и тебя спасу.

Уже заношу палец, чтобы нажать на дозвон и…

Перед глазами возникает виденье с телом, лежащим в неестественной позе с вывернутыми конечностями и пустыми глазами. И его лицом.

Я лучше умру. Лучше лягу прямо здесь и сдохну, чем снова его подставлю. Сколько можно?

Неизвестно еще, как отреагировал Винченцо, когда узнал, что Костя не выполнил его указание. Почему-то уверена, что он ничего ему не сделал. Даже слышу презрительное «Пошел ты нахуй, Винченцо, этого не было прописано в моем контракте».

Но я не позволю больше ему рисковать. Ни репутацией, ни жизнью.

Пусть лучше думает, что я умерла. Что на этот раз у Винченцо все получилось.

Выключаю телефон. Тщательно протираю полой халата, кладу рядом с доктором. Низко кланяюсь.

— Спасибо вам, — шепчу, снова сглатываю, — еще раз простите.

И иду к двери.

В коридоре гарь режет глаза, пол шатается под ногами. Колени дрожат так, что приходится хвататься за стены.

Выбираюсь на воздух и долго дышу, откашливаясь. Оглядываюсь вокруг — территория незнакомая, сюда выходить нам не разрешали.

Зато на воздухе прихожу в себя. Замечаю под навесом у ворот внедорожник.

Двери открыты, ключ торчит в замке зажигания. На заднем сиденье лежит темная мужская толстовка.

Натягиваю толстовку поверх сорочки, открываю ворота.

Сажусь за руль, складываю на пассажирское сиденье футляр, паспорт и деньги. Поворачиваю ключ, двигатель начинает утробно урчать.

Я не пробовала водить машину, но здесь коробка автомат, с ним проще. Две педали — газ и тормоз. И вот эта штука с буквой D — кажется, чтобы ехать вперед.

Так и есть, я медленно трогаюсь с места. Руль вращается легко, надо следить, чтобы никуда не врезаться.

Машина рвется вперед, резко торможу. Пробую снова — медленнее, ровнее.

Я не собираюсь далеко ехать, да и куда я доеду без прав, вся в копоти и с забинтованным лицом?

Включаю навигатор, хотя и так вижу, в какую сторону ехать. По небу полосами тянется сизый дым — похоже, пожары уже гораздо ближе. Доктор Азиз-бей не зря собирался нас эвакуировать.

Надо постараться, не привлекая внимания, пробраться в самый эпицентр. Туда, где хаос и паника. Где можно затеряться. Где можно раствориться и стать частью общей беды. Где никого не удивит девушка с грязными от копоти бинтами на лице.

Кто станет сейчас разбираться, что под ними за швы — от ожогов или от пластической операции? Станут, но потом, гораздо позже. В крайнем случае может сработать финт с потерей памяти.

Главное попасть туда, где спасательные службы заняты эвакуацией, и им некогда разбираться с документами. Там у меня точно есть шанс.

Долго петляю по грунтовой дороге, никак не выберусь на трассу. А еще говорила, что навигатор не нужен. Без него уже бы решила, что заблудилась.

Дорога резко идет под уклон, потом уходит вправо, в последний момент успеваю затормозить. Выхожу из машины.

Я им ничем не помогу. Уже не помогу.

Автомобиль наполовину сполз в овраг, догорает. Бок вмят, лобовое треснуто. За рулем мужчина, с ним была девушка. Ее выбросило на дорогу, голова запрокинута, рядом — раскрытая сумка.

Руки почти не дрожат, когда подхожу ближе, чтобы проверить пульс.

Как быстро я привыкла к виду безжизненных тел. Или я малодушничаю, и все мое равнодушие оттого, что эти люди мне чужие?

Девушка не двигается, пульса ожидаемо нет. Что-то изнутри толкает, и я протягиваю руку к сумке. Паспорт лежит в самом верху.

Роберта Ланге. Двадцать один год, уроженка Германии. На фото очень миленькая блондинка. Берта. Роберта…

Это лучше чем «моя» Тереза двадцати шести лет. И это настоящий документ, который никак не связан с Азиз-беем. Даже Аверин не докопается…

Руки трясутся, когда приношу из машины «свою» Терезу без фото. Бросаю в догорающую машину.

Паспорт Роберты забираю себе, сумку тоже. Подхожу к Роберте, это уже становится ритуалом.

— Прости, — говорю по-немецки. — Прости меня, пожалуйста…

Заползаю обратно в машину, вытираю о толстовку руки. Складываю в сумку деньги и футляр.

Теперь я Роберта. Берта.

По трассе еду медленно, прижимаясь к обочине. Ориентир — дым на горизонте — становится все ближе.

Верчу головой по сторонам, высматривая подходящее место. И когда вижу поворот, а перед ним дорожный знак, съезжаю в сторону леса.

Я не могу оставить при себе подарок Феликса. Фамильные драгоценности Ди Стефано слишком легко опознать, и по ним вычислить меня раз плюнуть.

От дорожного знака провожу воображаемую линию, которая упирается прямо в дерево с вывороченными корнями. В багажнике нахожу складывающуюся саперную лопатку и начинаю рыть яму между корнями дерева.

Рою неглубоко, глубоко и не получится.

Футляр заворачиваю в пакет, который тоже валялся в багажнике. Засыпаю землей, сверху бросаю сухие ветки, листья. Притаскиваю камень.

Отхожу в сторону и еще раз мысленно провожу линию от знака до камня.