Свет… Солнечные зайчики забирались под набрякшие веки и сверлили мозг. Я с трудом открыл опухшие от морской воды глаза и обнаружил себя распластанным поверх какого-то бревна с остатками белой рваной тряпки. Очевидно, это когда-то было одной из обрубленных мачт. Бури не было. Светило солнце. Ласковые волны мерно покачивали моё избитое штормом тело. Я пошевелился. Застонал. Болел каждый сустав и мускул. Огляделся. Вокруг меня плавали обломки «Святой Терезы», какие-то бочонки и тела матросов. Тел было немного, всего пять. Остальных, видимо, поглотил океан. Я нехотя, с трудом двигая избитыми руками, отплыл от своей мачты, переворачивал и тряс плавающих кверху спинами членов команды корабля. Но всё напрасно. Все они были мертвы. Все, кроме последнего. Капитан Жак Фонтю был ещё жив, слава Господу, хоть и прилично наглотался воды. Я схватил его за шиворот и доставил на свой обломок мачты, примотав капитанским поясом его грузное тело к рее, ибо сам Жак был настолько слаб, что не имел сил держаться за наш микроскопический плот. Прилично настучал меж лопаток своему бывшему начальнику, чтоб тот смог исторгнуть остатки морской воды из своих лёгких. — Спасибо, тебе, судырь… — прокашлявшись, промычал капитан. — Только пустое всё это… напрасные труды. — Это почему это? — с неожиданной злобой ответил я. — Ранен я, нога переломана. Вон, посмотри сам, — почти прошептал Жак. Я глянул сквозь толщу воды на ногу капитана и обнаружил торчащую из рваной раны кость, вода вокруг конечности медленно окрашивалась в розовый цвет. — Ну и что?! — фыркнул я. — Да, нога сломана, но она есть, а перелом доктора мигом вправят и рану зашьют! — Мальчик ты мой, мальчик… — просипел Жак. — Ничего-то ты про море не знаешь… Не жилец я, Ирсон. Хотя, скорее всего, тебя именовать стоит де Ирсон, верно? Аристократ? — Да. — Ну и дурак! — накинулся на меня капитан. — Сидел бы в своём Версале, целее бы был! — С моим характером это не факт! — усмехнулся я. — А ты, капитан, брось наводить чёрную тоску. Мы выживем! Кто-то нас обязательно подберёт. Если мы налетели на рифы, значит, от суши здесь не так и далеко. Кто-то в этих водах да плавает! Жак хотел засмеяться, но вместо смеха получился тяжёлый, сиплый кашель. — Кто подберёт?! — прокашлявшись, тяжело проговорил он. — Ладно, если торговый корабль, тогда спасены. Если военные, то на виселицу за контрабанду отправят, если подберут пираты — то тебя, как молодого и сильного, продадут на ихнем нечестивом рынке, а меня, как старого и увечного, добьют. Просьба у меня к тебе есть, де Ирсон. Ты хороший человек, это видно. А я-то в народе разбираюсь, понавидался за столько годков… — Какая ещё просьба? Трубочку набить? Извиняюсь, но у меня табачок отсырел! — отшучивался я, пытаясь на горизонте сверкающего моря разглядеть хоть какой-то корабль. Но, увы, горизонт был пуст. — Обещай мне, что, если выживешь, не бросишь мою семью! — жадно заглядывая мне в лицо, просипел капитан. — В Марселе спросишь дом Жака Фонтю, тебе всякий покажет. От порта недалече. Помрут они без меня… Я б не просил, судырь, так ведь вы дворянин, не бедный человек. Пожалуйста, судырь!! — Да ты с ума, что ль, сошёл, милостивый государь! Что ты раньше времени хоронить-то себя принялся? Уныние, вообще-то, грех!! — возмутился я, ошарашенный неожиданной просьбой. — Ох, молод ты ещё, молод… — причитал капитан.

И я уже подумал, что мужчина тронулся рассудком, ударившись головой во время шторма, как меня что-то коснулось в воде. Что-то шершавое. Я огляделся и увидел несколько треугольных плавников, которые, то появляясь, то исчезая, нарезали круги вокруг нас. Покосился на капитана. Тот бледный, как наши утонувшие паруса, неотрывно следил за плавниками. — Акулы… — прошептал обветренными, в коросте губами. — Сынок, ты бы плыл от меня подальше! — Это ещё почему?! — возмутился я. — У меня рана кровит, на кровь они и приплыли. Мне конец, а ты спастись ещё сможешь! Отплывай от меня, только тихонечко, чтоб эти твари за тобой не увязались! — Чушь не говори, капитан! Я отогнать их попробую! Это же просто рыбы, только большие! — нервно отвечал я, нащупывая на своём теле хоть что-то, чем бы можно было напугать этих хищников. Но ничего, кроме штанов, подвязанных верёвкой, и рубахи, на мне не было. Я оторвал кусок от остатков паруса, что болтался на нашей мачте, и намотал себе на руку. — Сынок, не глупи, спасайся!! — не унимался Жак. — Только деточек моих не забудь… Но я сцепил до скрежета зубы и приготовился «отпугивать акул». Конечно, это была не самая лучшая идея, но я, тогда ещё «крыса сухопутная», об этом не знал и, увидев, что одна из отвратительных хищниц плывёт прямо к капитану, нырнул. Махнул перед носом рыбины рукой, обмотанной белой тканью. Но на акулу это не произвело никакого впечатления, она лишь лениво увернулась и рванула колючей пастью капитана за подол рубахи. Я собрал все силы и треснул хищницу по морде. Рыба отпустила рубаху и вновь начала нарезать круги вокруг нас. Её товарки держались поодаль, но не уплывали. — Отобьёмся, капитан! — воскликнул я, выныривая, ободрённый ленивым поведением акул. Всё изменилось за пару секунд. Доселе медлительные рыбины, плавно кружившие вокруг нас, внезапно бросились всей стаей на несчастного капитана. Я орал, нырял, махал руками, молотил по шершавым мордам, но всё было напрасно… Мне лишь оставалось наблюдать, как эти монстры вырывают из тела Жака огромные кровоточащие куски. Море вокруг нас закипело и стало багровым. Я вынырнул, поняв тщетность своих усилий. — Спасайся, сынок… — хрипел терзаемый мужчина. — Деточек моих не оставь… дом Жака Фонтю в Марселе… Спасайся… Его тело задёргалось. Акулы не могли его сдёрнуть с мачты, ибо я сам Жака к ней и привязал. Изо рта несчастного человека хлынула пузырящаяся кровь, глаза закатились. Спасать уже было некого… Я бросил последний взгляд на своего капитана и поплыл в открытое море, предпочитая обессилеть и утонуть, чем быть сожранным заживо.

Шли дни, и ухаживания капитана де Шевреза приобретали всё более определённые очертания. То ли в шутку, то ли всерьёз он иногда заводил разговор с дядюшкой Жаком о том, будет ли тот счастлив повести племянницу к алтарю. Хотя, конечно, знал о том, что Дюлери вовсе не приходится мне роднёй. Видимо, так он прозрачно намекал о своих намерениях, чтобы увидеть мою реакцию.

Дюлери же настолько привык за эти недели к роли заботливого дядюшки, что приобрёл привычку опекать меня даже в тех вопросах, где ему стоило бы промолчать. А «морская болезнь» ещё способствовала утрате им проницательности и бдительности.

— К алтарю? Ещё раз? — удивился он. — Конечно, у нас во Франции никто не ограничивает вдов в стремлении вступить в повторный брак… Месье де Сен-Дени, покойный муж Этель был славным человеком, другого такого не найти! Уж он был не то, что этот версальский прохиндей… — тут Дюлери прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего, и виновато покосился в мою сторону.

По лицу де Шевреза пробежала лёгкая тень. Он деликатно взял меня под локоть и отвёл в сторону.

— Этель, дорогая, — я вздрогнула, услышав такое интимное обращение, к которому была не готова. — Я правильно понял слова Дюлери, что у вас есть некто на примете, чтобы стать вашим мужем, и именно его ваш слуга так нелестно охарактеризовал? Вы говорите, что едете искать некоего Эжена? Не он ли и есть тот «версальский прохиндей»?

Вся кровь бросилась мне в голову. Я всегда страдала от того, что легко краснею, а сейчас ощущала, как пылают мои щёки. Но я промолчала, только вздёрнула подбородок и с вызовом посмотрела прямо в глаза капитана, в которых горел чёрный огонь. А де Шеврез продолжал:

— Отец мой, в отличие от меня, версальский завсегдатай, — капитан криво ухмыльнулся в чёрные усы. — Так вот он рассказывал мне о тамошнем любимце дам, которых у него было больше, чем у перчаточника — галантного товара… Кажется, его тоже звали Эженом… Не его ли так рвётесь отыскать?

Де Шеврез сверлил меня взглядом судьи, который уже вынес свой приговор и ждал последнего слова подсудимого. Впрочем, я не собиралась ни молчать, ни откровенничать с влюблённым капитаном, от отношений с которым во многом зависела судьба нашего путешествия. И мне хотелось добраться до Ямайки без ненужных приключений.