Я сидел на палубе корабля, прислонясь к мачте, и смотрел на море. Я — это Эжен Рене Арман де Ирсон. Бывший всесильный фаворит герцога Орлеанского, распутник, дуэлянт, а ныне — простой матрос на трёхмачтовом галеоне «Святая Тереза», который с грузом дорогих тканей направлялся в сторону Ямайки. Итак, я смотрел на море, а море смотрело на меня. За два года, что я провёл в тюрьме, только эта огромная дышащая масса воды была свидетелем и моих надежд, и отчаяния, и даже слёз. О, сколько бесконечных часов я провёл, вцепившись в ржавые решётки окна моей камеры и до рези в глазах разглядывая сверкающую водную гладь, уходящую за горизонт. Облака были моими оракулами, а чайки — друзьями. Я иногда развлекался тем, что бросал этим прожорливым птицам корки с моего стола. Чайки ожидаемо гадили вниз, туда, где прохаживалась охрана, и мои тюремщики урезали мне паёк до минимума, дабы спасти мою грешную душу строгим постом. Но своих пернатых друзей я не предавал, и корочки всё равно летели из моего окна, правда, в значительно скромном количестве.

Все эти два томительных года я ждал хоть какой-то весточки от Этель, от той, которую полюбил в Версале, от той, ради которой я был готов пойти на гнусное преступление, недостойное дворянина, а именно: отравить её старого мужа — маразматика, ибо убить на дуэли эту подагрическую сволочь я не мог в силу преклонного возраста графа. Да, письма я получал. От кого угодно, но только не от Этель. Я знал, что граф её увез в Англию, но дворянка, имеющая столь много знакомых в свете, всегда имеет возможность послать нужному адресату хоть короткое письмецо. Хоть записочку в несколько слов. Но нет… Когда мой цербер со скрипом отворял окошечко в двери моей камеры и мрачно бурчал: «Заключённый, вам письма», моё сердце почти останавливалось, я судорожно рвал конверты, но… там были послания от кого угодно, но только не от Этель. Я горько усмехался и брёл к окну читать свою почту. И к концу моего тюремного срока я стал убеждён, что написанное в той последней записке — чистая правда. А там было начертано: «Я вас никогда не любила…» Да, именно так. Этель меня никогда не любила. Так даже лучше! Привычнее. Ибо, конечно, многочисленным заверениям в любви версальских дам я никогда не верил. Это лишь моё искусство соблазнителя, помноженное на их скуку и тщеславие. И, чтобы не страдать, я начал методично искоренять из сердца своё чувство к графине де Сен-Дени. Смертельно раненая любовь корчилась в муках, цеплялась за меня жалкими худыми ручонками, умоляла, что-то бормотала про то, что я фатально ошибаюсь, но тщетно. Я больше не хотел никого любить. Никогда. А меня хоть кто-то любил по-настоящему? Да. Любил. Сестра. Моя бедная маленькая сестрёнка Арлетт, которая теперь заточена в монастыре до конца своих дней. И виноват в этом я. Точно ли я «не видел» и «не понимал», что Арлетт любит меня совсем не сестринской любовью? Или сам поощрял девушку, ибо мне нравилась эта опасная игра? Пора быть честным с собой. Я всё знал, понимал и видел. Мне ничего не стоило выгодно выдать замуж свою красавицу сестру, «сбыть с рук», как говорят. Но вместо этого я непозволительно тянул с её замужеством, купил поместье для нас с ней. Для нас с ней… Вот она правда. Которую я так долго не желал видеть, которую стыдился. Я не просто распутник, я почти кровосмеситель. И только внезапная любовь к Этель спасла мою сестру от позорного, отвратительного союза. Союза со мной…

Но был ещё и наш с Этель сын… Хотя, что значит «наш». Официально это ребёнок немощного старика графа де Сен-Дени и, наверное, это лучше и почётнее, чем быть сыном развратника, убийцы и бывшего заключённого. Сделаю ли я лучше мальчику, явившись пред невинные очи ребёнка во всей своей «красе»? Не сделаю. Я не хочу, чтобы он краснел из-за такого папаши. Пусть живёт в своём чистеньком, благопристойном мирке. К чему обрекать сына на презрение и насмешки света? Нет, мне лучше исчезнуть, пропасть. Конечно, некое борение с собой у меня было. Я даже, выйдя из заточения, решил было отправиться в Англию. И даже начал собираться. Но передумал. Хорош же я буду, стоящий за забором пышного лондонского особняка старика графа и дерущий глотку (на потеху кухаркам и горничным), чтобы мне показали моего сына! Да и Этель, скорее всего, забыла меня и увлеклась каким-нибудь чопорным англичашкой с птичьми глазами. Сердце женщины — субстанция ненадёжная. И я, движимый этим убеждением, перед отплытием из Марселя пошёл в первую попавшуюся церковь. Исповедался, причастился и принёс перед распятием священный обет. Я поклялся в том, что женюсь на первой же попавшейся женщине, которую увижу, сойдя с палубы «Святой Терезы». Даже если эта дама — рыбачка или шлюха. Какое это теперь имеет значение. Подберу какую-нибудь бабу, освою полезное мирное ремесло и забуду всю эту грязь, мерзость и чувство вины и перед сестрой, и перед своим далёким сыном. Итак, я сидел на палубе корабля, прислонясь к мачте, и смотрел на море. «Святая Тереза», поскрипывая, несла меня куда-то за горизонт. Туда, где меня ждала первая попавшаяся женщина и мирное полезное ремесло…

Утомлённая поездкой в жаркий августовский день, я, графиня Этель де Сен-Дени, вышла из экипажа, который остановился около марсельской двухэтажной белёной гостиницы, как уверил возница, «весьма приличной». Мне вовсе не хотелось останавливаться в незнакомом месте, но в Марселе я никого не знаю, поэтому выбора у меня попросту не было.

Гостиничный служка, паренёк лет четырнадцати, занёс мой чемодан внутрь и встал в ожидании дальнейших распоряжений хозяина. Я тоже зашла в спасительную тень темноватого старого помещения, обмахиваясь маленьким дорожным веером. В гостинице пахло варёным луком и свежим хлебом.

Хозяин, юркий невысокий мужчина средних лет с глазами-буравчиками и чёрными сальными волосами, зачёсанными набок, окинул меня опытным взглядом, видимо, оценивая мою состоятельность. Он расплылся в улыбке и бойко затараторил:

— Добрый день, мадам! Я счастлив, что вы выбрали мою гостиницу. Уверяю вас, здесь, под этой сенью, вы найдёте покой и отдохновение. Жюль, — обратился он к служке, — отнеси вещи мадам на второй этаж, в апартаменты номер 3.

Высокопарный слог этого господина в другое время меня, вероятно, рассмешил бы, но мои обстоятельства не позволяли мне такой роскоши, как расслабиться. Я поднялась на второй этаж по деревянной, тёмной, лоснящейся от времени и видавшей виды лестнице. Сунула служке несколько су за услугу, закрыла за собой дверь и присела на старую скрипучую кровать, которая занимала собой чуть ли не большую часть этих «апартаментов».

Но всё это меня ничуть не волновало. Я была готова терпеть и худшие условия, лишь бы найти моего возлюбленного Эжена, отца моего пятилетнего сына, с которым мы расстались при печальных обстоятельствах. Я не видела его все эти годы и не знала, что с ним происходило, пока его слуга Поль не рассказал мне, что после заключения в замке Иф Эжен решил отправиться матросом на корабле «Святая Тереза» куда-то в Вест-Индию.

Особенно меня угнетало то обстоятельство, что Эжен ничего не знает о смерти старого графа, моего мужа, о том, что мы с Рене, нашим с Эженом сыном, вернулись во Францию. Все эти годы я не писала ему, опасаясь нарушить слово, данное Филиппу Орлеанскому, который заставил меня написать это проклятое письмо, в котором я должна была уверить Эжена, что якобы никогда не любила его. Месье угрожал мне, что если я нарушу уговор, то он немедленно даст ход уголовному делу по обвинению Эжена в попытке отравления моего мужа. А это верная смерть для виконта…

Теперь, когда я овдовела и вернулась из Лондона на родину, я должна найти своего любимого, где бы он ни находился.

Итак, что мне известно о нынешнем положении Эжена? Только название корабля, на котором он собирался покинуть Марсель, чтобы ехать на Ямайку за ромом и сахаром. Значит, надо начать с порта.