— Вы не против…? — он глазами указал на мальчика.

— Конечно же, нет! Садись малыш, — при виде ребёнка моё сердце дрогнуло: я вновь вспомнила о сыне. Господи, не дай мне погибнуть, я должна выжить ради своего сына…

Монку подошёл ко мне, взял за руку и произнёс, глядя мне прямо в глаза:

— Акатука гаса хуври.

Я почувствовала, как из его ладошки в мою руку проникает тепло и разливается странным в данных обстоятельствах спокойствием.

— Дюлери, что он говорит?

— Да если бы я знал, мадам… — озадаченно почесал в затылке дядюшка Жак.

На тёмном личике сверкнула улыбка, и мальчик сказал на ломаном французском:

— Белый госпожа, ты будет хорошо!

— Господи, Монку, ты столько времени молчал, а в шторм вдруг разговорился… — Дюлери таращил глаза на маленького туземца.

— Моя уходить, — мальчик повернулся к своему старшему другу, — молчать нет. Моя сказать хороший люди спасибо. А потом я уходить.

— Монку, малыш, куда ты собрался уходить? — с горечью отвечала я странному ребёнку. — Уйти нельзя, можно только молиться.

— Монку знать — куда. Ты тоже уходить, когда нет буря.

Он посмотрел на нас, ещё раз улыбнулся и юркнул, открыв дверь, откуда океан швырнул в нас солёные брызги.

— Монку, вернись! — завопил Дюлери, вскочив и бросившись за ребёнком.

Я не понимала, что происходит. Корабль кренился то в одну, то в другую сторону, выл жуткий ветер, словно Ваал, требующий жертвоприношений, крики и шум на палубе, барабанная дробь дождя… И этот странный мальчик, словно не от мира сего… Я сидела, прижав к вискам ладони, желая, чтобы всё скорее прекратилось.

Сколько времени я так просидела — не знаю. Но в какой-то момент заметила, что качка прекратилась, гомон и ругань на палубе стихли. Корабль мерно вздымался и опускался на волнах. Я выглянула наружу. Уже стемнело. На палубе вповалку спали усталые матросы, растратившие все силы в борьбе со стихией. Прибежал запыхавшийся и расстроенный Дюлери.

— Его нигде нет, мадам Этель! Монку пропал! Я обыскал каждый уголок, нет его! Разве что куда-нибудь в трюм забился…

Я стояла в каком-то оцепенении, не зная, что сказать. Всё вокруг казалось нереальным: океан, корабль, тёмное небо с огромной жёлтой луной и белыми звёздами, падающими в притихшее море… И совсем уж похожим на мираж казался едва различимый в тумане город на побережье… Я очнулась.

— Дюлери, смотрите, берег! — сердце заколотилось в груди как сумасшедшее.

— Да, мадам Этель, пока я искал мальчика, то выспросил у рулевого, что там такое. Он клял шторм, что есть мочи, потому что наш корабль из-за шторма лёг в дрейф, и его отнесло с курса к берегам Ямайки!!! Видите город? Это Порт-Ройял — столица тамошних контрабандистов. До него сюда и должен был добраться виконт.

Я закрыла лицо руками от радости: не зря я молилась, мои мольбы услышаны! Но тут же опомнилась.

— Дюлери, но как же нам быть? Как добраться до берега?! — меня накрыла волна отчаяния. — Де Шеврез не допустит, чтобы я попала на Ямайку.

Дюлери прикрыл за собой дверь и приложил палец к губам:

— Тише, мадам. Я уже всё придумал. Матросы и капитан спят беспробудным сном после шторма. Я найду Монку, приведу его сюда. А потом спущу на воду одну из шлюпок, мы спустимся в неё с борта по верёвочной лестнице, и на вёслах я догребу до берега, до него нет и половины лье. Только, мадам Этель, вам придётся переодеться в мужскую одежду и взять с собой только пару платьев, документы и деньги. Остальное надо бросить здесь.

— Боже мой, Дюлери, я готова на всё, чтобы, наконец, покинуть этот осточертевший корабль!

— Тогда ждите меня здесь, я поищу для вас матросскую робу.

Сердце стучало так громко, что я испугалась, не услышит ли кто его стук снаружи. Но на палубе все спали, и, хвала небесам, никому не было дела до нас, замышляющих побег с «Альбатроса».

Пока я ждала возвращения Дюлери, стемнело окончательно. Сидела, сжавшись в комок, как зверь, готовый к прыжку. А время, как мне казалось, непозволительно растянулось. Неизвестность сдавила грудь холодными когтями: куда подевался малыш Монку, почему так задерживается дядюшка Жак… А может быть, он всё-таки нашёл нашего маленького негритёнка?!

Наконец, дверь приоткрылась, и дядюшка Жак поспешно вошёл с каким-то узелком в руке, другой слегка подталкивая вперёд Монку. Тот, счастливо улыбаясь, подбежал ко мне и зарыл свою кучерявую головку у меня в коленях. Клещи тревоги сразу отпустили свою безжалостную хватку.

— Как я и предположил, мальчонка забился в трюме, спрятавшись в ворохе тряпья, — радостно сообщил Дюлери.

Надо сказать, я была рада не меньше него, что малыш нашёлся!

— Кстати, мадам Этель, вот всё, что удалось отыскать для вас более-менее на ваш рост.

Дюлери смущённо протянул мне узелок, в котором я обнаружила поношенные холщовые штаны, серую, видавшую виды, грязноватую робу и вполне ещё крепкий коричневый жилет с поясом.

— Мадам Этель, прошу великодушно простить меня, но вам придётся во всё это переодеться, потому что спуститься в шлюпку по верёвочной лестнице в платье у вас явно не получится. В мужской одежде сделать это будет гораздо сподручнее.

— Ничего, Дюлери, я переоденусь. С собой соберу в узелок всего одно платье, а документы и деньги надо будет приторочить к поясу. Надеюсь, де Шеврез, когда придёт в себя после шторма и найдя в моей каюте весь мой багаж, подумает, что меня смыло в море волной вместе со шлюпкой, — слабо улыбнулась я, сама не веря тому, что говорю. Капитан далеко не глуп, чтобы поверить в эту чушь. Тем более что вместе со мной не найдут Дюлери и Монку.

— Это вряд ли, он же не дурачок, — возразил Дюлери, словно прочитав мои мысли. — Но обнадёживает одна вещь.

— Какая, дядюшка Жак?

— Ямайка — английская вотчина, и французскому военному кораблю нечего делать в его водах. Ведь и раньше, когда он был ещё благосклонен к нам, он собирался встать где-то на рейде и довезти нас до Порт-Ройяла на той же шлюпке, не приближаясь к владениям англичан на корабле. Тем более что одной шлюпки у них уже не будет.

Вскоре Дюлери, взяв за руку Монку, деликатно вышел, чтобы я смогла переодеться в старые, довольно вонючие мужские тряпки. Потом он оставил ребёнка в моей каюте и ушёл готовить шлюпку к побегу.

Малыш помогал мне собирать вещи, которых было совсем немного. В жилете оказались большие карманы, в которые я спрятала наши документы и деньги и застегнула их на пуговицы. Взяла из своего багажа наугад первое попавшееся платье. Монку протянул мне расчёску.

— Спасибо, малыш! — на самом деле мне нужно было как можно более тщательно уложить мои длинные локоны, чтобы они не мешали. Я расчесала волосы, скрутила их жгутом и уложила в тяжёлый узел. Мальчик с любопытством наблюдал за этой сценой. Я вспомнила, с какой любовью всегда смотрел на меня мой любимый сыночек Рене, — и слёзы подступили к глазам. Монку стёр чёрной ладошкой слезинку, скатившуюся по моей щеке.

Когда Дюлери пришёл за нами, мы с Монку были уже полностью готовы. Подойдя к борту корабля, я посмотрела вниз: тёмная вода там плескалась так тихо, словно старалась не разбудить людей, спящих на палубе. Дядюшка Жак крепко примотал к себе Монку и начал медленно спускаться по верёвочной лестнице вниз, в шлюпку, которая плавно качалась на волнах. Я переживала, как у них это получится, и не думала о том, как сама справлюсь со спуском. Дюлери спускался медленно, а Монку не издавал ни звука, только, зажмурившись, крепче обнимал своего старшего друга. Я наблюдала за ними в тревожном оцепенении.

Наконец дядюшка Жак с Монку опустились в лодку. Дюлери открепил от себя малыша и показал ему знаком сесть на лавку. Мальчик без звука послушался.

— Мадам Этель, спускайтесь теперь вы! — до меня донёсся громкий шёпот моего управляющего.

Как ни странно, с меня вмиг слетели все посторонние ощущения. Оцепенение, тревога, страх уступили место какой-то бесшабашной решимости поскорее покончить со всем, что связывало нас с «Альбатросом». Лестница напряглась подо мной, как анаконда, готовая сбросить меня с себя в пучину. Каждую ступеньку приходилось преодолевать, призывая все свои силы. На языке почему-то вертелись слова, сказанные Монку во время шторма: «Акатука гаса хуври». Я и повторяла их бесконечно, пока, наконец, не спустилась в шлюпку. Бросила свой узелок под скамейку и села рядом с Монку. Ноги дрожали от напряжения. Малыш взял меня за руку, и я начала успокаиваться.