Кидали трупы за борт на радость акулам, которые, пожирая тела, превратили море в кипящий красный бульон. Я старался туда не смотреть, ибо все волосы на теле вставали дыбом от ужаса. На миг вспомнил своего несчастного капитана Жака Фонтю и клятву, которую я ему дал. Клятву молчаливую, я просто кивнул на его умоляющий, полный страдания взгляд. Я поклялся позаботиться о его сиротах. Смогу ли я исполнить своё обещание? Я должен, ибо иначе призрак растерзанного чудовищами капитана будет являться мне в полнолунные ночи.

Перевязывали раненых, мыть палубу не стали, ибо «Целестине» было суждено отправиться на океанское дно.

Что я чувствовал по этому поводу? Какую-то тяжёлую тоску, ведь моя дощатая «мать», выносив меня в своём тёмном трюме, погибла при «родах», произведя своего сына на свет. И, хороня в бездне океана этот небольшой, не очень быстроходный фрегат, я хоронил и прежнего себя. Где-то там, в этой синей пучине, утонет и память об Этель. Что она теперь поделывает? Сидит, наверное, на белой английской скамье в цветущем розовом саду и читает хорошие добрые сказки нашему сыну. Сказки про то, что добро всегда побеждает зло, а добродетель вознаграждается. В этих сказках люди не гибнут в пасти акул, не льют, забавы ради, раскалённое масло на жён и не делают своим флагом нижнюю юбку грязной шлюхи из борделя, полного пьяных пиратов. Вот эти сказки-то меня и беспокоили. Какое воспитание дадут мальчику чрезмерно любящая мать и вялый никчёмный старик?

Не вырастет ли мой сын изнеженным «розовым кустиком», который сомнёт и сломает первый же ураган? И не забрать ли мне мальчика себе? Да, и такие странные мысли приходили мне в голову. Что это было? Внезапно пробудившаяся «отцовская любовь» или поиск повода для встречи с Этель?

Этель… снова Этель. Когда же это имя рассыплется в прах? Когда я перестану его выводить пальцем на дощатом полу трюма или пером в углу измаранного стихами листка? Когда, наконец…

Да, именно это я и делал сейчас. Выводил имя Этель в найденном мною судовом журнале в капитанской каюте «Персефоны». Я сидел за громоздким столом красного дерева и изучал бумаги убиенного мною Шпыня. Джекки был человек аккуратный, и я узнал много что для себя полезного и про перемещения чёрного фрегата, и про осиленную добычу, и про доходы и команды, и самого капитана. И у меня зародилась некая мысль… Оформиться этой мысли в чёткую конструкцию не давала Мадлен. Она ползала по полу капитанской каюты (теперь моей) с тряпкой и ведром воды и натирала до блеска скрипучие дубовые доски. Конечно, не по собственной инициативе, а по моему приказу, ибо в обязанности юнги входит содержание в порядке покоев своего капитана.

Девушка, одетая в лёгкие штаны и рубашку, была обольстительна в косых лучах света, что падали из чисто вымытого ею витражного окна. Чёрные локоны выбились из пучка, который она для удобства навертела на затылке. Тонкая талия волнующими изгибами переходила в округлые бёдра, которые дразняще двигались в такт её работе. Я откинулся на спинку стула, позволяя нарастающему возбуждению заполнять низ живота. Тугие поршни начали качать кровь в член, который нетерпеливо упёрся в ткань штанов.

— Юнга! — хрипло позвал я.

— Что?! — недовольно повернула ко мне личико девушка.

— Иди сюда!

Она выпрямилась, вытерла руки о штанишки и встала передо мной. Хмурая и прекрасная.

— Чего вам, ваше величество?! — пробубнила, набычившись.

Я похлопал по своему колену:

— Садись!

Девушка метнула на меня косой недобрый взгляд, который задержался на моём паху. Покраснела.

— Нет!! — упрямо заявила мне.

— Юнга, это не просьба, это приказ, — улыбнулся я. — Пришло время расплаты за твою плёточку!! Либо ты идёшь ко мне, либо я тебя поселю вместе с матроснёй, и там тебя обязательно кто-то натянет в первую же ночь! Держу пари, что влюблённый Умберто, для которого ты больше не «госпожа капитан», а просто красивая смачная бабёнка.

— Я лучше в море выкинусь, чем тебе отдамся!!! — почти прокричала Мадлен. В её голосе зазвенели слёзы. — Ты погубил мою сестру, отнял у меня корабль!!! Я, благодаря тебе, никто и ничто!!! Просто девка, которая моет полы!!! НЕНАВИЖУ!!!

И девушка, всхлипнув, метнулась к двери. Я прыгнул, перегородив ей дорогу. Сгрёб в охапку. Повалил на пол. Она билась подо мной, как тогда, в трюме.

Я снова зажал ей рот ладонью, разорвал тонкую ткань рубашки и начал ласкать губами её соски, которые предательски затвердели.

Я не торопился. Мой язык прокладывал дорожки от сосков девушки к её шее и мочке уха и обратно. Мадлен билась всё тише под моим телом, а её яростное мычание сменилось тихим стоном. Я освободил её ротик от своей ладони.

— Выйдешь за меня замуж, в последний раз спрашиваю?! — зашипел, задыхаясь.

— Моя бедная сестра… я предала её… предала… — шептала девушка, обвивая мою шею руками. Она всхлипывала, из синих очей струились слёзы, я целовал её мокрые солёные щёчки…

А потом мы лежали на чисто вымытом полу в косых лучах благословляющего нас света и молчали. Мадлен примостилась на моём плече и притихла. Обличье грозной пиратки клочьями сползло с неё, и под ним оказалась напуганная жизнью девочка. Девочка, которая доверилась мне. Как доверилась когда-то её младшая сестра, горбунья Нинон де Ревер.

****

А позднее, многократно насытившись горячим женским телом, я вернулся к той своей мысли, которую прервала моющая полы Мадлен.

Итак, я стал капитаном пиратского судна. Я ничего не смыслил в направлении ветров, не знал принципов морского боя, ещё толком не умел владеть абордажной саблей. Но в моей голове хранилось кое-что ценное. Я вспомнил те письма из Версаля, что получал в тюрьме. Письма со сплетнями и последними новостями. От нечего делать, я их перечитывал бессчётное количество раз и знал почти наизусть. И теперь моя память хранила не только рассказы о чужих изменах, скандалах, фаворитках короля и недугах королевы, но и о путях назначения судов короны, торгующих со своими карибскими колониями. О морских дорогах кораблей, полных золота, которое оплатит сахар, кофе, ром и табак.

Поэтому я приказал убрать с мачты нижнюю юбку потасканной шлюхи и заменить её синим стягом с изображением чёрного ворона — верного слуги бога Смерти Аида…

С каждым днём де Шеврез становился всё более бесцеремонным, и скоро его ухаживание, поначалу вполне светское, превратилось в назойливое. Если не сказать больше: оно начинало напоминать преследование. Самым неприятным в этой истории я находила два обстоятельства. Первое — это то, что он постоянно пытался чернить в моих глазах Эжена, человека, с которым он даже не был знаком. Меня безумно раздражала его самонадеянность в суждениях и менторский тон, очевидно, почерпнутый из папенькиных писем с версальскими сплетнями. Второе обстоятельство заключалось в том, что в открытом океане от него было некуда деться! Постоянно сидеть в своей каюте невозможно: хотелось движения, свежего океанского воздуха. А на палубе избежать встречи с капитаном не было никакой возможности.

Да и каюта едва ли могла служить для меня в качестве островка полной независимости, потому что де Шеврез уже не раз, провожая меня до каюты, выглядел так, словно если хотя бы одно неосторожное движение или взгляд с моей стороны были восприняты как намёк, то этот последний бастион моей свободы оказался бы низвергнут. Признаться честно, я боялась его. И была безмерно благодарна Дюлери, что он неизменно оказывался рядом, когда смесь из моего раздражения, гнева и страха бурно закипала у меня внутри. Он упорно играл свою роль заботливого дядюшки, который бдит за неприкосновенностью своей племянницы, и каким-то шестым чувством знал, когда он нужен более всего.

Сегодня капитан де Шеврез сообщил, что ему необходимо со мной серьёзно поговорить, и что разговор этот состоится после ужина. Что-то меня насторожило в его интонации, вероятно, безапелляционность. В странном маслянистом блеске его чёрных гасконских глаз, как мне показалось, промелькнуло самодовольство, и я уже приготовилась выслушать очередную порцию россказней о «версальском нечестивце». Но какое-то внутреннее чутье подсказало мне, что на всякий случай следует предупредить Дюлери.