И я сбежал из поместья. Оставил хозяйство на своего сына от первого брака и отправился в кругосветное плавание, благо мои финансовые дела весьма недурны. Новыми впечатлениями я хотел заглушить тоску по супруге. Но ничего не получалось, даже в путешествиях я слагал стихи о ней. Хотите почитаю?!

Мне вовсе не хотелось слушать никаких декламаций, но выбирать не приходилось.

— С удовольствием, ваша светлость.

Стихотворение было сырым, о рифме и ритме автор имел, очевидно, слабое или очень своеобразное представление. Но его искренность подкупала. Я имела неосторожность похвалить его, за что пришлось выслушать еще одну оду и маленькое стихотворение.

— Сударь, но почему вы меня называете Эвридикой? Моё имя хоть и начинается с той же буквы, но иное. Меня зовут…

— … Этель, я знаю. Я ведь оказался тут случайно, можно сказать, само Провидение направило меня сюда. Через моего камердинера Джеймса. Он человек ещё достаточно молодой и наделен той природной слабостью к прекрасному полу, которую я после смерти моей милой Элизабет, полностью утратил. Что поделать: годы, да и переживания сделали своё дело.

— Но вернёмся к Джеймсу. Только мы прибыли в Порт-Ройал, как он тут же принялся исследовать местные бордели, — сэр Персиваль поморщился. — Низкая натура, видите ли. Но отличный слуга. Так вот сегодня он рассказал мне, что в салоне мадам Лулу видел точную копию моей Элизабет!! Он имел в виду вас, Этель. Думаю, вы понимаете, что со мной стало… Я решил непременно найти вас. Мадам Лулу мне рассказала о том несчастье, которое вас постигло, а также о вашем высоком происхождении. И я понял, что вам здесь не место!

— Боже, а насколько я считаю, что меня здесь быть не должно! Если бы вы только знали, сэр Персиваль! Сегодня должно было свершиться мое падение, которое, как вы понимаете, перенести не могу в силу своего воспитания и происхождения. Поэтому я решилась совершить великий грех — лишить себя жизни, которая мне не нужна без моего сыночка и его отца, который погиб во время шторма.

Я разжала руку и показала лорду фарфоровый осколок, который порезал мне ладонь, так сильно я его сжимала.

Сэр Персиваль с неожиданной для его комплекции подвижностью бросился ко мне и выкинул осколок. Он нежно стёр платком кровь с моей ладони. Глаза его снова повлажнели.

— Нет, графиня, не смейте даже думать об этом! Я не смог спасти свою Эвридику, но вас я спасу — от бесчестья, от нищеты, от тоски по сыну и Родине. Господи, как вы похожи на мою Элизабет!

Лорд открыл медальон, и оттуда с портрета на меня смотрела темноволосая молодая женщина, на самом деле очень похожая на меня! Невероятно, но я только сейчас вспомнила о том, что мое второе имя Элизабет! Меня никто никогда так не называл, я всегда была только Этель. И вот такое совпадение…

— Но, сэр Персиваль, я должна денег мадам Лулу…

— Не стоит говорить о такой ерунде, дорогая графиня! Для меня это просто мелочи, не стоящие внимания. Так что вы ей ничего не должны! Однако есть одно «но»…

Я насторожилась: какие ещё каверзы преподнесёт мне судьба.

— Здесь, в Порт-Ройале, вам оставаться нельзя, — резонно рассуждал сэр Персиваль. — У вас нет ни дома, ни денег, ничего, только дурные воспоминания об этом городе… Я предлагаю вам, прекрасная Этель, следующее: вы сегодня же покидаете салон мадам Лулу и становитесь моей невестой, а по приезду в Англию — моей женой. Да, я немолод и, увы, не пылок. Однако уверен, нет ничего хуже старика, надоедающего молодой женщине своей запоздалой пылкостью. Так что это вам не грозит, графиня. Мое счастье вы составите уже тем, что, находясь рядом со мной, будете напоминать мне о незабвенной Элизабет.

Я слушала лорда и понимала, что Господь внял моим мольбам и послал мне избавление от стыда и смерти. Что ж, видимо, у меня на роду написано быть замужем за стариком. Опять старик, опять Англия не отпускает: с первым мужем жила несколько лет в Лондоне, теперь англичанин претендует на мою руку. Да, вот назвали меня английским именем, так оно и повлияло на судьбу.

Я, конечно же, дала свое согласие. Как я могла отказаться, когда есть средство вернуться к сыну, во Францию?! Сэр Персиваль показался мне хоть и странным, но добрым человеком, думаю, что он не обидит ни меня, ни Рене.

И уже через день я стояла на борту торгового галеона «Коронация», отплывающего с грузом в Англию. Я смотрела, как медленно удаляется в прибрежном тумане проклятый город, отнявший у меня дорогих людей, и желала Порт-Ройалу неисчислимых бед. Глядя на волны, разбегающиеся от корабля, я не могла не думать о том, что где-то там, на большой глубине покоится мой Эжен, которого отняла эта синяя бездна …

Снова бескрайний океан, снова синева, насколько хватает взгляда. Дежавю, которое до сих пор преследует меня. Только галеон «Коронация» идёт в обратном направлении, в Европу, прочь от карибских берегов. Вместо навязчивых ухаживаний де Шевреза — утомительные стариковские разглагольствования и поэтические декламации сэра Персиваля. А в душе — крах от разбившихся иллюзий и надежд, огнём палящий безутешное сердце. Утром я просыпаюсь на мокрой от слёз подушке, потому что ночью мне снится один и тот же кошмар. Кровавое пятно, расплывшееся на животе дядюшки Жака. Красный башмачок, слетевший с ножки мёртвого малыша Монку. Эжен, лежащий на дне синей морской бездны, его белокурые локоны, которые кажутся живыми от игры волн. Слёзы текут из глаз, совсем немного смягчая ту боль, что съедает меня изнутри. Моё утро начинается с чувства невыносимой вины перед погибшими друзьями и ненависти к океану, забравшему у меня любимого. И только мысли о том, что я терплю все невзгоды ради воссоединения с сыном, поддерживают меня.

Чуть-чуть скрашивала мою тоску своим присутствием Мэри Энн, моя горничная. Та самая «английская роза» из таверны на Лайм-стрит. Девушка заливалась слезами, утверждая, что ей нельзя больше там оставаться.

— Миледи, умоляю вас, возьмите меня с собой в услужение, я вам по гроб верной буду! Джим-шотландец не даст мне покоя, грозился силой взять, если не отдамся ему по своей воле, скоту вонючему! Только и есть, что пока не хочет с тёткой ссориться, да долго ли до греха?! Не он, так другой ссильничает!

Девушку было жаль, да и горничная мне нужна. А сэр Персиваль был только рад, что дело разрешилось таким образом.

В самом начале нашего путешествия сэр Персиваль сделал мне официальное предложение руки и сердца. И мне не оставалось ничего другого, как ответить ему «да». Конечно, это вынужденное решение, не имевшее ничего общего с чувствами, и лишь добавляющее еще тяжести к моей и так тяжкой ноше гнетущей вины.

Он надел мне на палец удивительной красоты перстень с голубым бриллиантом.

— Этель, дорогая, этот перстень с редким бриллиантом, добытым в копях индийской Голконды, — наша фамильная ценность. Его носила и моя незабвенная Элизабет, — сэр Персиваль промокнул глаза платочком. — Теперь вы являетесь моей невестой, и когда мы обвенчаемся, и вы станете миледи, перстень будет по праву принадлежать вам.

Перстень был безумно красив и смотрелся на моей руке просто великолепно, особенно в отражении лучей знойного солнца тропиков. Но меня не покидало ощущение, что я присваиваю себе чужое. «Рене, мой сыночек, это всё только ради тебя!» — мысленно пыталась я оправдать своё решение.

— Сначала наш корабль придёт в порт Бристоль, примерно к Рождеству, — рассуждал мой новоиспечённый жених. — Я разберусь там со своими торговыми делами по продаже золота.

— Золота? — удивилась я. — А я думала, что «Коронация» везёт из Вест-Индии табак. Даже на мешках имеется такое тавро.

— Мешки из-под табака, дорогая Этель, это вы верно подметили… — мой жених помолчал, как бы прикидывая, стоит ли говорить дальше. И зашептал заговорщицки, — Никто не знает, что в этих мешках мы везём золото! Да, дорогая, я очень богат! Скоро вы превратитесь в одну из богатейших миледи в Англии. А потом мы с вами уедем в моё имение Годсуон-парк неподалеку от Лондона. Вам там непременно понравится, дорогая Этель, он во многом напоминает Версаль.