— Жена, значит, — холодно процедила я ледяным тоном, стараясь, чтобы пламень ревности не заставил меня потерять лицо. — Меня уже только что представили. Но позвольте мне назвать себя самой: графиня Этель Элизабет де Сен-Дени, — Эжен вкинул на меня свирепый взгляд, в котором читалось и удивление, ведь он впервые слышал моё второе имя. — Не могу сказать, что именно так представляла себе будущую жену виконта де Ирсона. Но ваш вкус делает вам честь, виконт: мадам, вы прекрасны.

У женщины дрогнули ресницы: очевидно, она ждала от меня какой-то резкой выходки или гневных слов. Эжен смотрел на меня исподлобья.

Сэр Персиваль притих, по-прежнему зажимая кровоточащий нос своим любимым платком. Мэри Энн продолжала сидеть на полу, по-видимому, ничего не соображая от страха, и таращилась на вошедших круглыми глазами. Я чувствовала себя одинокой и брошенной всеми. Мне казалось, что я стою под пронизывающим взглядом Эжена, словно обнаженная рабыня на восточном рынке. Его жена смотрела на меня так, что, думаю, она не отказалась бы от хлыста, которым с удовольствием меня угостила бы.

Молчание становилось невыносимым. Мне стало уже безразлично, что скажет или сделает Эжен… нет, Аид. Но в любом случае, наша участь не могла не волновать меня.

— Так, значит, вы взяли «Коронацию» в плен? — я в упор посмотрела на Эжена.

— Нет, мы просто всех убили на этом галеоне, — Эжен смотрел на меня то ли с гневом, то ли с ненавистью. — Пленных и ещё живых всего трое. И все они находятся здесь.

— Подзвольде, — загнусил, очнувшись и отвлекшись от своего носа, сэр Персиваль, желая о чём-то спросить.

— Если вы хотите узнать о судьбе своего золота, сэр, — перебил его Эжен, произнося слово «сэр» особенно ехидно, — то оно в надёжных руках. В моих. Не о золоте вам всем надо беспокоиться, а о том, останетесь ли вы живы. А зависит это от одного человека.

Эжен положил руку на бедро, опустив другую руку с оружием. Он поднял на меня глаза. В них я увидела мимолётный отблеск прежнего Эжена, с которым была так счастлива в его усадьбе в Сен-Жермене. Но в них снова появилась сталь, желваки на его скулах затвердели.

— Всё зависит только от твоего решения, Этель.

Пиратка метнула на него обеспокоенный взгляд. Она-то, наверное, уже видела меня брошенной в море на съедение акулам. А тут Эжен что-то замыслил…

— Я довезу вас до берегов Франции целыми и невредимыми. Даже не трону твоего престарелого женишка. Хотя теперь он уже не так «богад», и, может статься, тебе больше не нужен, — его насмешливый тон был явно рассчитан на то, что я выйду из себя.

Но я держалась и не доставила ему такой радости — увидеть, как кровоточит моё сердце.

— Но при одном условии… — Эжен продолжал сверлить меня глазами, ожидая вопроса. Но я молчала. И ему пришлось продолжить.

— Ты откажешься от нашего сына, и он будет жить со мной.

Вся кровь бросилась мне в голову. Я сжала кулаки, хладнокровие покинуло меня.

— Виконт, вы в своём уме?! Рене даже не знает вас! И зачем он вам? Сделать из него пирата?! Какое нужно иметь сердце, чтобы просить мать отказаться от своего ребёнка?! Кто может желать такого?!

— Аид, — спокойно ответил Эжен. Он смотрел на меня, и во взгляде его не было ни капли жалости. — Выбирай, графиня, отдаёшь мне нашего сына — вы все останетесь живы или втроём пойдёте на корм акулам.

Мэри Энн заскулила, вскочила на ноги и начала хватать меня за рукав.

— Мадам Этель, соглашайтесь! Ведь помрём все, и всё равно ваш сыночек у него окажется! А так хоть живьём до дома доберёмся!

— Девчонка разумно мыслит, — усмехнулся Эжен.

Сэр Персиваль залепетал, все ещё гнусавя (очевидно, Эжен сломал ему нос):

— Додогая, подумайде, не откадывайдесь! Пока у нас есть жизднь, всё ещё впедеди.

— Особенно у вас, сэр, — зло рассмеялся Эжен. — А что, какой-нибудь молодой, здоровый прощелыга вполне ещё может осчастливить вас отцовством, будет кому оставить свои деньги и замок.

Голова у меня гудела, как колокол, звучавшие со всех сторон слова бились в ней, неприятно ударяясь друг о друга и производя тяжёлый звон. Я смотрела на Эжена с такой неприязнью, что, кажется, была бы у меня в руке шпага, я проткнула бы его насквозь.

Он словно угадал мои мысли.

— Нет, Этель, та дуэль осталась на версальской лужайке. Другой не будет. От тебя требуется только одно слово, либо «да», либо «нет».

«Что у меня за судьба такая?! — думала я, — постоянно приходится притворяться, лгать, изворачиваться, чтобы защитить себя, свою честь, а теперь даже уже саму жизнь?! Что ж, Эжен не оставил мне выбора. Но я с этим не смирюсь. Ни за что!»

«Да», — тихо выдохнула я, и та ненависть, с которой я это произнесла, могла бы убить, казалось, всё вокруг…

Но все стояли живые…

Ночь после встречи с Этель я спал дурно. Вернее, не спал вовсе. Просто лежал, снова уставившись в низкий, скрипучий потолок. Судно покачивалось на волнах, и эта качка впервые мне показалась раздражающей, бередящей нервы. Все зыбко в море, ненадёжно. Нет честной, настоящей тверди под ногами, внизу лишь холодная равнодушная бездна. Я подумал о том, сколько людей утонуло в этой пучине. И что, возможно, корабль сейчас проплывает над обглоданными рыбами человеческими скелетами, полуразложившимися трупами и совсем свежими мертвецами. Подумал и содрогнулся.

Рядом лежала жена. Она не возилась, как обычно, накручивая на себя тонкие, липкие от жары простыни, а лежала тихо, не меняя положения. Из этого я сделал вывод, что Мадлен не спит, а прислушивается ко мне.

Да я и сам к себе прислушивался. Вглядывался со страхом в тёмную пропасть своей души, где после внезапного появления Этель происходила великая битва между ангелами и демонами. И рычащие кровожадные отродья побеждали. Почему? Да потому что я много месяцев вскармливал внутри себя лишь их. Я хотел быть Зверем — и я им стал. Теперь я знал, что выкручусь из любой передряги и выползу из любой преисподней. Акулы, охотники на пиратов или жадные конкуренты — меня бы не сломило уже ничто, и ничто бы не произвело смуту и хаос в моей душе. Ничто, кроме Этель.

Я сотню раз уже прокручивал в голове эту встречу, вспоминая подробности. Смакуя их, трогая, ужасаясь от того, какую власть имеет надо мной эта маленькая, испуганная женщина. Я внутренне смеялся, вспоминая её с канделябром в руке, как будто эта вещица остановит вооруженного мужика, выломавшего дверь. Я злился и негодовал, когда вспоминал, что она повисла на моей руке и не дала прирезать этого смешного коротышку, что до поры до времени скрывался за комодом. Почему он сразу на меня не кинулся? Ответ прост: выжидал, когда я развернусь чуть спиной к нему, чтобы уж ткнуть шпагой меня наверняка. Надо было добить этого носителя «поэдического» дара и не слушать женщину, которую обуял приступ глупого милосердия. Повод-то был отличный. Можно бы его убить и сейчас, да уж больно на расправу над беззащитным смахивать будет, нехорошо для дворянина. А я всё ещё помнил, что я дворянин.

Вспоминал я и как Этель, узнав меня, шагнула ко мне. Вспомнил какое счастье озарило её осунувшееся личико, как она раскинула руки, стремясь обнять меня… «Она ещё любит меня… ещё любит…» — улыбался я тёмному потолку. — «А я её акулам угрожал кинуть… я совсем тут озверел. Нужно поговорить с ней завтра, хоть извиниться. Нехорошо всё это. Не так я себе представлял нашу встречу, не так… Наорали друг на друга, как старые склочные супруги…»

И, приняв решение, я стал ждать утра, с нетерпением вглядываясь в тёмное окно. Когда уже восток начнет розоветь? Какая бесконечная ночь…

Под утро я впал в тревожное забытьё, которое трудно назвать сном, и очнулся мгновенно, лишь заслышав шарканье и ворчание кока на палубе. Он на зорьке за что-то отчитывал своего помощника.

Я тут же вскочил со своего измятого ложа и направился купаться. Хотелось свежести и действия.