— У тебя ещё будет время стать героем в глазах своего сына, милый.

В Сен-Луи мы сошли на берег и через несколько дней помахали рукой бывшему «Альбатросу», ставшему «Святой Анной», в последний раз. Вместе с нами начать новую жизнь во Франции собрались и Мэри Энн с Арно. Парочка очень сблизилась за время путешествия и даже решила пожениться. Девушку не отпугнула покалеченная рука жениха, она не сводила с него восхищенных глаз. Она призналась, что ради него даже готова перейти в католичество, тем более, это отец крестил дочь в англиканство вопреки желанию её матери-католички. Так что препятствий для замужества никаких не предвидится.

Честно говоря, я была рада за ребят, потому что они были со мной рядом в опасное и трудное для меня время. Меня не смущало то, что мы из разных сословий: ведь они на деле показали свою преданность и благородные свойства своей души. В то время как равные по происхождению де Шеврез и сэр Персиваль обнажили самые тёмные уголки человеческой натуры.

Через неделю мы вчетвером покинули солнечный берег Сен-Луи на торговом галеоне «Женевьева», заплатив золотом за две уютные пассажирские каюты для двух супружеских пар, решив никого не посвящать в перипетии наших отношений и цели предстоящего путешествия.

Эжен с воодушевлением рассказывал мне о своём детстве, о том, что хотел бы вернуться и восстановить родительский дом, превратив его в настоящую родовую усадьбу, и заняться разведением лошадей.

— Рене любит лошадей? — в который раз интересовался возлюбленный и, получив утвердительный ответ, с жаром принимался мечтать вслух, как научит мальчика тому, что знает сам, что они создадут фамильное дело, которое станут передавать по наследству потомкам.

— И да, Этель, Рене должен носить мою фамилию, а не постороннего ему старика!

Я в очередной раз кивала, любуясь волной энтузиазма, охватившего Эжена, и в который раз с умилением думала: «До чего же они с Рене похожи!»

Так, в мечтах и разговорах, шли дни нашего путешествия. И вот, наконец, перед нашим взором, открылся ласкающий взор вид марсельской гавани.

Марсель нас встретил проливным дождем. Не успел наш квартет (я, Этель, Арно и Мэри Энн) сойти на берег, как на нас обрушилась стихия. Внезапно поднявшийся ветер швырял нам в лицо и за шиворот струи ледяной воды, за считанные секунды мы промокли до нитки. Надо было как можно быстрее найти приют, ибо стучавшие зубами женщины могли запросто простыть.

— Эй, судырь, карету надыть?! — услышал я сиплый окрик за своей спиной и, о, слава всем богам, из пелены дождя, как призрак, появилась лошадиная голова, а за ней и вся мокрая сивая лошадка, которая волокла какую-то уродливую шаткую повозку, недостойную называться «каретой» даже в свои лучшие времена. Но выбирать не приходилось.

Мы забрались в пахучее нутро «кареты», крыша которой основательно протекала, и я потребовал как можно быстрее доставить нас в приличную гостиницу с хорошей кухней.

— Тады вам надыть в апартаменты господина де Дье… — раздумчиво протянул возница, не трогаясь, сука, с места.

Я покосился на посиневшую от холода Этель и заорал:

— Гони, черт бы тебя отодрал!!! Доберёмся быстро, дам золотой!!!

Обещание золотого оказало невероятное бодрящее действие на вялого возницу, он щёлкнул поводьями, и флегматичная сивая лошадка затрусила по мокрым улочкам Марселя. ****

А через день мы с Этель уже стояли перед алтарём в той самой церкви, в которой я поклялся жениться на «первой попавшейся». Какому святому или святой тот храм был посвящён, я уже не помню, столько времени прошло… Помню лишь, что церковь была украшена к Рождеству и вся сияла от света свечей. Помню маленького сухонького падре, который всё бормотал, мол «пост сейчас, приходите ПОСЛЕ Рождества, и я вас обвенчаю с превеликим своим удовольствием». Но ждать мы не желали, и очередной кошель, тяжелый от золота, пожертвованный «на храм» значительно ускорил процесс, и нас маленький кашляющий священник обвенчал в тот же день с «превеликим своим удовольствием». А был ли у него выбор?

Свидетелями у нас были, конечно же, Мэри Энн и Арно и пойманный мною за шиворот на улице какой-то бродяга, который весьма трогательно и гнусаво пел положенные псалмы во время церемонии, вдохновлённый моим обещанием щедрого вознаграждения за старание.

И мы стали мужем и женой.

Из церкви я уже вывел не графиню де Сен-Дени, а виконтессу де Ирсон. Этель прижималась ко мне на улице тёплым локотком и отворачивала раскрасневшееся личико от продавцов рыбы. На рыбу её мутило. Я улыбался и тайком косился на ещё тонкую талию жены.

— Хорошо бы девочка! — поймав мой взгляд сказала Этель. — Если честно, то я так намаялась с Рене, нрав у него твой!!

И она смешно и укоризненно поджала губы.

— И тут ты прогадаешь, жёнушка!! — хохотнул я.

— Это почему, господин виконт?! — она задиристо задрала подбородок.

— Девочки, обычно, в отцов!! — гордо заявил я, стараясь идти по улице медленнее, ибо невысокая жена за мной не успевала.

Куда мы шли? Искали дом моего сожранного акулами капитана. Жака Фонтю. Посоветовавщись, мы решили отдать большую часть пиратского золота вдове и сиротам, ибо таким образом нажитое богатство счастья не приносит. Лучше пустить монеты на благое дело.

Наконец, пробегающий мимо портовый мальчуган указал нам на низенький аккуратный домик, на белых стенах которого уже начал расцветать узор из плесени, благоденствующей из-за обильных зимних дождей.

Постучали в кособокую, тяжёлую дверь.

Нам открыл черноволосый худенький подросток с огромными синими грустными глазами.

— Мадам Фонтю здесь живёт? — спросил я паренька. — Я друг её мужа.

— Проходите, господин, — посторонился тот, и мы, едва не расшибив головы о низкую притолоку, попали внутрь. Огляделись.

В доме было ужасно холодно и темно. Я пригляделся.

На большом дощатом столе стояла единственная горящая масляная лампа, которая безобразно чадила и почти не давала света. За столом сидело четверо детей, замотанных, как мне показалось, в какое-то тряпьё. Приглядевшиь, я понял, что на ребятишках была взрослая одежда. Видимо вся, что имелась в холодном доме. Очаг не горел. Из его чёрной страшной пасти тянуло сыростью. Взрослых в доме не было.

— Вашей матушки нет дома? — спросил я открывшего мне дверь мальчишку.

— Померла она, господин… — тихо ответил тот. — Как отец ушел в море, там и померла через неделю. На рынке поскользнулась и попала под повозку, гружённую булыжником…

— Как же вы живёте?! — воскликнула жена, жалостливо прижав ладошку к щеке.

— Перебиваемся, мадам, — отозвался парень. — Родных нет. Я, Андрэ и Дидье — подёнщики в порту. Жаклин нянчит детей соседей, а Карин маленькая ещё… — он показал на крошечную девчушку, закутанную с головой в драную шаль. — Она хозяйство ведёт.

— А папа скоро приедет? — робко спросила малышка, слезая с высокой лавки и ковыляя к нам. — Скоро?

Она подняла свое большеглазое осунувшееся личико и с надеждой посмотрела мне в глаза.

— Я же говорил тебе много раз, Карин, что отец утонул вместе со всей командой!! — зло и отрывисто заговорил подросток. — В конторе сказали! Я же говорил вам всем!!

В горле застрял ком. Я стиснул зубы.

— Их нельзя здесь оставлять!! — глухо сказала Этель, шмыгая носом. — Здесь холоднее, чем на улице!!

— Тебя как зовут? — спросил я открывшего нам дверь парнишку.

— Бертран, — глухо ответит он, вытирая глаза рукавом своей жалкой рубахи.

— Вот что, Бертран!! Я тебе сказал неправду! — начал я, набрав побольше воздуха в легкие. — Я не друг отца!

— Нет? — разочарованно протянул подросток.

— Нет, не друг. Я его младший брат и ваш родной дядя!!

— Правда?! — восторженно пискнула Карин.

— Абсолютная правда!! — подтвердила моя жена.

— И я вас забираю отсюда!!! Будем жить вместе!! Но предстоит много работы, я решил выкупить и привести в порядок наше родовое поместье. Парни, вы не боитесь работы?!