С этими мыслями я и уснул.

А проснулся я, как уже было говорено, по той причине, что меня кто-то сильно и суматошно тряс за плечо. Едва разлепил глаза. Надо мной на коленях стояла Мадлен.

— Эжен, просыпайся, умоляю!!! На нас напали!!! — воскликнула жена, увидев, что я выплыл из своего забытья. Голос её срывался и дрожал.

Я огляделся.

Нежно-розовый свет восхода освещал картину битвы, что происходила на берегу укромной бухты. Вернее, битва более походила на резню, причем, резали именно нас. Кто были нападавшие, я не сразу понял, рождающееся из океана солнце слепило глаза, но они значительно превосходили числом и были одеты в сине-красные мундиры.

— Это военные моряки!!! — вскричал я, вскакивая со своего импровизированного ложа и хватая катлэсс. — Французы!! Охотники на пиратов!!! Где Этель?!!

— Откуда я знаю?!! — заорала на меня Мадлен. — Я не сторож твоей версальской шлюхе!!!

Я сцепил зубы и бросился на поиски графини де Сен-Дени.

На пляже бухты смешалось всё. Красно-синие, которые осатанело кидались на команду «Персефоны», ими руководил какой-то черноволосый горластый офицер. Пираты, окруженные солдатнёй, отчаянно сопротивлялись, усеивая песок всё новыми и новыми убитыми и ранеными нападавшими.

Этель нигде не было.

Наконец, я заметил её. Ей выкручивал руки красно — синий француз, женщина отчаянно рвалась, платье было изодрано. А рядом стоял, победно ухмыляясь её, блядь, наречённый и не думал спасать свою невесту.

Времени на раздумья, что бы это всё значило, у меня не было, и я начал пробиваться к графине де Сен-Дени, работая дымящимся от крови катлэссом так, что едва не рвались сухожилия.

Ещё немного… Ещё один убитый солдат… и ещё… Я почти добрался до рвущейся ко мне женщине, как услышал чей-то окрик.

— Эй, Аид!!! Брось-ка дурить!!! — весело орал мне тот самый горластый брюнет. — Смотри-ка, кто у меня есть!!!

Я повернулся на голос и остолбенел. Окликнувший меня офицер держал за волосы мою жену, которая стояла спиной к нему на коленях. Клинок сабли офицера упирался в нежное горло Мадлен, угрожая перерезать его, стоило женщине сделать хоть одно неловкое движение.

— Как тебе это, призрак из преисподней, а?!! — насмешливо сказал брюнет и дёрнул беспомощную пленницу за волосы. — Кстати, забыл представиться! Я капитан де Шеврез, а это… — он куда-то неопределенно кивнул. — … мой корабль «Альбатрос».

Я мельком взглянул за спину черноволосой сволочи и, действительно, увидел стоящий в бухте военный корабль, который я, в пылу боя совершенно не заметил.

— У меня к тебе предложение, Аид!!! — продолжал капитан «Альбатроса». — Вернее, я дам тебе выбор. Он простенький! Либо ты бросаешь оружие, либо я вскрываю глотку этой смазливой бабёнке, которая, как мне сказал тот джентльмен, — кивок в сторону сэра Персиваля, — твоя жена.

Я обернулся на эту английскую сволочь.

Персиваль кривил в самодовольной улыбке свой рот.

— Я тебя убью, мразь, — холодно заявила «жениху» бледная, растерзанная Этель.

Тот пожал плечами и брезгливо отодвинулся от «наречённой».

— Давайте не будем отвлекаться на ерунду, господа! — радостно напомнил о себе чернявый офицер. — Бросайте оружие, Аид!!! Сдашься — и я обещаю, что твоя баба не пострадает!!

— Не делай этого!!! — сдавленно произнесла Мадлен. — Не думай обо мне, спасай свою жизнь!!!

— А ну, заткнулась, подстилка пиратская!!! — зашипел де Шеврез и пнул женщину по спине носком сапога. Та тихо застонала.

— Не трогай её, ублюдок!!!

И я бросил катлэсс на песок. Его тут же поднял один из солдат.

— Освободи женщину!!! — крикнул я, с ненавистью глядя в чёрные, как маслины, глаза капитана «Альбатроса». — Ты обещал!!

— Я обещал?!! — насмешливо ответил брюнет. — Знаешь, Аид, я иногда люблю пошутить!

Он дёрнул Мадлен за волосы, сильнее запрокидывая ей голову и полоснул лезвием по горлу.

Хлестанула кровь. Женщина захрипела и упала на покрасневший песок.

— Связать его!!! — произнес всё ещё улыбающийся капитан «Альбатроса».

Вот уже несколько дней, как мы находимся в плену на ненавистном «Альбатросе», который везёт нас к неминуемой смерти. И если для меня и Мэри Энн такой исход нашего морского «путешествия» ещё не до конца ясен, то для Эжена и остатков его команды очертания их участи вырисовываются вполне определенно. Самое мучительное для меня знать, что я ничего не могу с этим поделать. Я даже не вижу любимого! Только знаю, что капитана «Персефоны» сотоварищи держат в трюме, не выпуская наружу.

Наше с горничной положение можно было бы назвать более-менее сносным: по крайней мере, нас выпускали подышать воздухом на палубу и на второй же день вернули наши вещи, которые вместе с запасами золота и других ценностей в тяжёлых сундуках доставили на «Альбатрос». Мы смогли хотя переодеться, потому что наша прежняя одежда сильно пострадала при задержании: были оторваны рукава и куски ткани, потому что мы обе сильно сопротивлялись, когда нас схватили по приказу этого подонка де Шевреза. Несколько дней на запястьях у той, и другой красовались лиловые синяки от грубого захвата цепких мужских рук.

Всё это можно было бы легко пережить, но де Шеврез придумал для меня пытку посильнее физической. Он поселил нас с Мэри Энн по соседству со своей каютой, предварительно выселив в кают-компанию судового лекаря месье Ляруша. Мне было неловко, тем более что до моего побега с корабля мы иногда общались с доктором, приятным сухоньким мужчиной с карими глазами навыкате. Он был возраста моего отца и чрезвычайно обходителен. Месье Ляруш, казалось, не был расстроен выселением. Забирая свои вещи из каюты, он с сожалением сказал, глядя на меня поверх пенсне, которых немного смущался:

— Мадам де Сен-Дени, прискорбно, но соседство с каютой капитана вряд ли доставит вам хотя бы малейшее удобство.

— Что вы имеете в виду, месье Ляруш?

Доктор немного помялся, но потом доверительно зашептал:

— Капитан уже не тот, каким вы его знали ранее. После того, как вы со своим дядюшкой и негритёнком сбежали, он словно отравленной океанской воды хлебнул. Попросту говоря, начал пить ром, не просыхая. А как напьётся, становится буквально невменяем. Это я вам как врач говорю…

Месье Ляруш коротко вздохнул и, попрощавшись, вышел из каюты.

Я вспомнила совершенно безумное выражение лица де Шевреза, когда он перерезал горло бедной Мадлен, и поежилась от страшных воспоминаний. Словно почувствовав, о чём я думаю, Мэри Энн, вполголоса заговорила, нервно теребя золотистую толстую косу,

— Мадам Этель, капитан-то и впрямь того, головой нездоровый! Как он ту несчастную-то прирезал насмерть, точно, как курёнка. Я страху натерпелась, думаю: «Ну всё, вот и наш черед пришёл! А я и не пожила ещё на свете-то…»

Я вспоминала, как эта красивая пиратка с приставленным к горлу ножом крикнула Эжену, чтобы он спасал себя… И слёзы навернулись на глаза. Она, конечно же, любила его… Его невозможно не любить. И хотя Мадлен была невольной преградой моему счастью, я скорбела о гибели этой молодой женщины.

Чтобы как-то отвлечься от мыслей об участи Эжена, о смерти Мадлен, я начала учить Мэри Энн французскому языку. С чего у этой английской розы вдруг вспыхнул интерес к его изучению, догадаться нетрудно, заметив, какими красноречивыми взглядами обменивалась моя горничная и молоденький чернявый юнга Арно, который приносил нам еду. Боже мой, жажда жизни, любви и счастья неистребима даже в таких, казалось бы, неподходящих условиях!

Однажды Арно принёс нам, как всегда, еду. Под левым глазом у него виднелся огромный синяк. На мои расспросы он неохотно ответил, что это капитан де Шеврез его «поучил жизни».

— Да разве меня одного, мадам. Без разбору лупит матросов почём зря, даже боцману достаётся! — возмущался юнга.