Я же с детства плавал, как рыба, и теперь на стоянках с лёгкостью подныривал под корабль, разглядывая и ощупывая изъеденное морской водой и обросшее ракушками днище галеона. Сквозь воду пробивались косые лучи жаркого солнца, а подо мною была тёмно-синяя холодная бездна…

****

Шёл второй месяц нашего плаванья, но я всё ещё не стал среди команды, что называется, «своим».

Но всё изменил довольно курьёзный случай. Бросив попытки подружиться со сторонящимися «аристократишки» матросами, я всё свободное время посвящал литературе, а именно: стихосложению. Ещё с обучения в монастыре у меня была такая страстишка — рифмоплётство, поэтому в моём дорожном сундучке всегда были наготове чернильница, перья, блокнот (эта штука только-только вошла в моду при дворе Короля-Солнце), ну и прочие приспособления для писательского труда.

Я устраивался на канатах и давал волю своим поэтическим наклонностям.

Вот и в тот день я был занят именно этим. Недалеко сидела компания моряков, лениво резавшихся в кости. Сия привычная забава, видимо, им порядком надоела, и один из них, Николя, (толстяк с одышкой, что не мешало ему лазить по вантам с ловкостью обезьяны), подошёл ко мне и заглянул в блокнот. Но так как Николя был неграмотен, то не узрел там ничего занимательного, кроме закорючек.

— Чё поделываешь, судырь? — поправив сползающие с объёмного живота штаны, застенчиво спросил толстяк. — Я смотрю, чёркаешь что-то, думал, ты баб голых рисуешь!

— Нет, Николя, не баб! — усмехнулся я. — Стихи пишу.

— Стихи?! — удивлённо хрюкнул матрос. — А пошто же они тебе?

— Тех самых баб охмурять!! — глупо пошутил я в надежде, что меня оставят в покое.

Но не тут-то было!!!

Толстяк радостно хмыкнул и повернувшись к остальной компании заорал:

— Робяты, двигай сюды!!! Дворянчик стихами баб охмурять учит!!!

Услышав заветное слово «бабы», матросня повскакала со своих мест и в мгновение ока окружила меня плотным душным кольцом. Загомонила разом.

Я, поняв, что от любопытной толпы романтически настроенных мужиков мне не отвязаться, решил взять ситуацию в свои руки:

— Послушайте, парни!!! — заорал, вставая. — Давайте охмуренье баб оставим до ближайшего порта, а сейчас просто поиграем с вами в одну занятную игру!!

— Енто в каку-таку «игру»?!! — изумились матросы, явив на обветренных бородатых физиономиях поистине детское любопытство.

— Вы мне называете ЛЮБОЕ слово, а я вам на него пишу короткий стих! Договорились?! — предложил я.

— Прям вот эдак СРАЗУ и напишешь стих?!! — изумился Николя.

— Да, сразу!! — рискнул я, лишь бы отвязаться от «парней».

— Вот она, учёность-то… — поскрёб в затылке толстяк и спустя пару мгновений выпалил. — «Швартовы» — моё слово!!! Давай-ка, судырь, пиши!!

Я шикнул, чтоб матросы не галдели и не мешали мне, и через пару минут набросал четверостишие:

«Видим мы долгожданный прибой,

Скоро в дело уж пустим швартовы,

Парус падает вниз, как покровы,

Брачной ночью жены молодой.»

Мои бородатые слушатели разом выдохнули и одобрительно загудели. Я улыбнулся.

— Я тоже хочу слово сказать, тоже!!! — воскликнул Жером Дрищ, получивший своё прозвище после того, как объелся перезрелых слив перед отплытием из порта. — «Бушприт»!!! Вот золотой ставлю, что на этакое слово ты, дворянчик, ничё не сочинишь!!!

Я сделал знак, чтоб все заткнулись, и вскоре прочёл:

«Зарывается в волны бушприт,

Снова отданы року слепому,

Если Бог вскоре нас не простит,

Мы отправимся к чёрту морскому!»

Матросня восторженно засвистела, кто-то даже пустил слезу, я раскланялся перед благодарной публикой, и золотой Жерома Дрища перекочевал в мой карман.

— «БОЦМАН»!!! Моё слово — «боцман», — торопясь всех опередить, воскликнул безусый юнга Лиам, которому от этого самого боцмана часто перепадало подзатыльников и плетей.

Я ухмыльнулся. Немного подумал. И продекламировал:

«Боцман дан нам на мученье,

Усложняет жизнь он нашу,

И чтоб выразить почтенье,

Мы ему нассали в кашу!»

От раскатистого хохота матросни содрогнулась «Святая Тереза». «Парни» вскочили с канатов, бросились бурно нахлопывать меня по плечам, обнимать и просить прочитать сей пасквиль про боцмана на бис. Через добрых четверть часа стишок знал наизусть весь корабль, исключая самого «херра Зейдана», естественно!!

После этого «поэтического вечера» стена между мною и матросами рухнула, и я стал «своим», но обращаться ко мне «дворянчик», «судырь» и «аристократишко» они, конечно, не перестали.

Время тянулось медленно, и мне казалось, оно, словно песок сквозь пальцы, стремительно исчезает в бездне ничегонеделания. Я с детства была весьма деятельной: моему телу, а особенно мыслям и чувствам, нужно было постоянное движение. Только тогда я ощущала себя живой, пусть маленькой, но необходимой частицей в мозаике этого мира. Поэтому после того, как отправила письмо Жаку Дюлери, я не знала, чем себя занять. Пробовала погрузиться с головой в чтение, но это занятие требовало спокойной расслабленности, которой во мне не было. Лишь тревога и неясные предчувствия. Гостиница, насквозь пропахшая вчерашним ужином и чужими людьми, казалась мне клеткой, которую нужно тотчас покинуть, хотя бы на время.

Я не нашла ничего лучше, как пойти прогуляться, хотя после полуденного зноя город не успевал остыть даже к вечеру. Меня манило к себе море… Может быть, более прохладным ветерком, дувшим оттуда… А может, просто так я чувствовала себя ближе к Эжену… «Как он там справляется в плавании?» — размышляла я, с трудом представляя своего любимого в окружении простых матросов, с которыми его разделяет пропасть и происхождения, и воспитания, и привычек… Конечно, я знала от него о том, что ему в юности пришлось трудиться физически в своём имении, поэтому я понимала, что крепкий и сильный Эжен — не белоручка и не пропадёт. Но не оставляла мысль о том, найдёт ли он, представитель светского общества, блестящий любимчик Версаля, общий язык с матроснёй… Как же мне хотелось скорее отправиться в плавание вслед за ним! Найти, обнять и не отпускать…

«Мадам де Сен-Дени, мадам!» — вывел меня из раздумий звонкий взволнованный голос. Рядом со мной стоял запыхавшийся Жюль, гостиничный служка, и протягивал мне какую-то бумагу.

— Хозяин послал найти вас и передать вот это! — затараторил паренёк. — Говорит, что-то срочное.

— Спасибо, Жюль, — я с нехорошим предчувствием взяла в руки сложенный листок, нетерпеливо развернула и тут же начала читать.

Это было письмо от Жюстин, вдовы моего отца, которая сообщала, что мой сынок Рене тяжело заболел. Свет померк, строчки поплыли перед глазами. Не помня себя, я вернулась в гостиницу, лихорадочно собрала свои вещи и сказала хозяину, чтобы нашёл мне за любые деньги экипаж, на котором я могла бы добраться до своего имения под Тулузой. Для Дюлери я оставила у хозяина гостиницы записку с объяснением ситуации, где написала, чтобы он ждал от меня дальнейших распоряжений.

Пока я добиралась до имения, сидела в карете оцепеневшая, будто лишившись всех органов чувств, слыша только оглушительное биение собственного сердца, сжимавшегося от бессилия и тоски. «Рене, сыночек, всё будет хорошо, мама скоро приедет! Я никому тебя не отдам, счастье моё! — шептала я, глотая слёзы, в исступлении вперемешку с молитвами.

Жюстин встретила меня на пороге с влажными глазами. Видя моё посеревшее лицо, она сразу воскликнула:

— Этель, дорогая, жив он, жив! Пойдём к нему скорее! Я бросилась к ней в объятия с благодарностью, словно она сбросила с моих плеч часть непосильного груза.

Мой сынок спал в своей постели, скинув лёгкое одеяльце. Светлые локоны прилипли ко лбу, покрытому испариной. Я присела рядом на стул и взяла его худенькую горячую ручку. Около Рене на постели лежала грубо раскрашенная деревянная лошадка. Сердце моё сжалось от боли и жалости. Бедное моё дитя пылало, точно в огне, а его тело и личико были покрыты розоватой сыпью. Жюстин стояла рядом, горестно подперев лицо рукой. — Был ли доктор, Жюстин, что сказал? — я с тревогой ждала ответа.