Я разулся, чтоб не стучать каблуками сапог, и, стараясь не задеть спящих на палубе матросов, крался к боцману, который отливал прямо с борта, пристально разглядывая нечто чёрное, что широкой, сливающейся с горизонтом стеной двигалось прямо на нас. И двигалось быстро. Тьма, родившаяся где-то в безбрежной пустыне океана, неслась к кораблю, поглощая на своём пути звёзды и лунный свет.

Я уже стоял за спиной жертвы, когда нежно затрепетали флаги на мачтах, и «Святая Тереза» плавно качнулась. Я вдохнул полной грудью прохладный ветер, от наслаждения прикрыв глаза. Я подождал, пока боцман стряхнул свой проссавшийся хрен и завязал штаны (ну не с голыми же причиндалами сталкивать человека за борт, в самом деле, что я нелюдь какой). И уже приготовился толкнуть жертву в тёмные ночные воды, как на корабль обрушился чудовищный ураган…

— Этель, девочка моя, да когда же закончится эта трясучка?! — голос Дюлери, давно вошедшего в роль «дядюшки Жака», отчаянно дрожал и отвлекал меня от мыслей об Эжене. Уже которую неделю бедняга мучился от морской болезни. Он ходил по палубе строго вдоль борта корабля, шатаясь от головокружения, чтобы не бегать далеко, когда его одолеет очередной приступ рвоты. «Дядюшка Жак» за время, проведённое в море, заметно похудел и казался бледным, даже несмотря на загар. Мне же повезло: молодой организм переносил качку легко, поэтому я стремилась пройтись по палубе всякий раз, когда не было сил сидеть в тесной и душной каюте. Чтобы нещадное солнце не опалило лицо, я раскрывала небольшой зонтик, который, вероятно, выглядел нелепо на военном корабле. Капитан де Шеврез, взявший за привычку сопровождать меня в этих моих «прогулках», пошутил, что если бы не зонтик, то из меня получился бы бравый морской волк.

— Скорее уж, волчица, капитан, — парировала я, слабо представляя себя в таком качестве. Поведение капитана меня смущало. Мне хотелось побыть в одиночестве, стоять у борта корабля и, глядя в синеву океана, размышлять, вспоминать, мечтать… Но делать это не представлялось возможным в обществе де Шевреза, да ещё и «дядюшки Жака», который, пошатываясь, унылой тенью плёлся за нами, блюдя мою честь.

На смуглом лице де Шевреза мелькнула неожиданно белозубая улыбка. Я впервые видела, чтобы капитан улыбался. Обычно он мрачно прикрикивал на матросов и что-то ворчал в разговорах с боцманом.

— Нет, Этель, вы не волчица, — он на мгновение задумался, повернув свой точёный иберийский профиль в сторону океана, разглядывая что-то вдали. — Скорее, вас можно сравнить с альбатросом.

— С этим кораблём? — искренне удивилась я столь странной ассоциации.

— Нет, Этель, я говорю о птице, в честь которой назван наш корабль, — де Шеврез повернулся ко мне, и в его чёрных глазах я заметила алый отблеск заката. — У неё огромные крылья, размах их так велик, что позволяет ей развивать большую скорость и преодолевать огромные расстояния. Кажется, что она не машет крыльями и летит вслед за кораблём, а парит над волнами. И это производит завораживающее впечатление, — он помолчал, словно решаясь на что-то. — Как и вы.

Я не знала, как реагировать на неожиданный комплимент, и просто опустила голову, чтобы в тени зонтика скрыть своё смущение.

— И вы такая же бесстрашная странница, как эта невероятная птица, которая преодолевает тысячи лье ради своей цели, — продолжал капитан, и в его голосе мне послышалась неподдельная нежность.

Капитан де Шеврез был достаточно молод и слишком красив, чтобы принимать его комплименты с безразличием. Его длинные чёрные локоны спутались на ветру, и он время от времени отбрасывал их назад лёгким движением руки с неожиданной грациозностью.

— Мы плывём, чтобы найти нашего … хм… племянника Эжена, — раздался слабый, неуверенный голос Дюлери, вцепившегося в борт ладонями и прислушивающегося к разговору. — Этель так сильно к нему привязана с самого раннего детства, что не могла усидеть на месте, ничего не зная о его судьбе. В голосе мнимого дядюшки мне почудилась лёгкая язвительность. Хотя в его состоянии он вряд ли был способен на сарказм, потому что тут же отбежал от нас, следуя за очередным позывом измученного морской болезнью организма. Я даже не успела окоротить его суровым взглядом. Впрочем, я же сама согласилась на роль племянницы.

— Эжен — это ваш кузен, если позволите спросить? — поинтересовался де Шеврез. Чёрные крылья его бровей сурово сошлись на переносице.

— Да, — бойко соврала я и, желая сменить тему, спросила капитана, есть ли у него родня.

Оказалось, что Гийом Антуан де Шеврез происходит из весьма знатного и богатого рода. У его отца заметная должность в военном министерстве, а мать его родом из Каталонии, что и вносило испанский флёр в его внешность. О военной службе Гийом мечтал с самого детства. Его не пугало ни отсутствие комфорта на корабле, ни разлука с землёй, потому что океан манил его сильнее Версаля.

— Что-то подсказывает мне, Этель, что вы тоже не любительница салонных вечеринок, — взгляд капитана уже не скрывал неподдельный интерес ко мне. — Если было бы иначе, я просто никогда вас не встретил бы, — и де Шеврез жадно прикоснулся сухими обветренными губами к моей руке. Я отметила, что на этот раз его щетина не кололась. Моё тело, давно не знавшее мужской ласки, затрепетало, от чего мне стало не по себе.

— Куда же исчез дядюшка Жак? — деланно засуетилась я, пытаясь скрыть волнение.

— Я здесь, Этель, деточка, — раздался тихий голос Дюлери, сидящего на канатах, свёрнутых около борта. Очевидно, бедолага совсем ослабел от морской лихоманки.

— Месье Жак, пойдёмте со мной, я угощу вас прекрасным вином, которое вам поможет, а мадам Этель — развеселит. А то я вижу, вам плохо от качки, а графиня немного погрустнела, — и де Шеврез обжёг меня полным животного огня взглядом.

— Вино? О, как я хочу божоле… — почти застонал Дюлери. — В Лондоне, помнится, ничего не было, кроме виски, а я к такому не привык. Это не для нашего утончённого французского вкуса. Грубый напиток, англичане ничего в этом не понимают, — ворчал «дядюшка Жак».

Капитан захохотал раскатисто и красиво. В его голосе было столько природной мужественности, что я невольно подумала: «Должно быть, де Шеврез всегда был любимцем дам. Наверное, у него было столько любовниц, что он не помнит всех их имён». И сейчас этот мужчина, не таясь, показывает своё расположение мне. Наверное, другой женщине это польстило бы, но меня немного испугало. Хотя, зачем скрывать от себя: и польстило тоже.

Но разве я за тем пустилась в такое рискованное путешествие, чтобы таять от комплиментов обаятельного офицера? Эжен — вот моя цель, вот о ком я должна думать…

В этот момент де Шеврез подошёл ко мне почти вплотную и подставил свой локоть, чтобы довести меня до офицерского трюма.

Итак, на нас обрушился ураган. Шквал был такой силы, что едва не опрокинул судно, ждущее в штиль ветра под всеми парусами. Палуба мгновенно встала дыбом, мы с боцманом покатились, как с горки, куда-то вниз, отчаянно пытаясь ухватиться хоть за что-то, ломая ногти и сдирая кожу. Некоторые матросы упали за борт, даже не успев проснуться. Если бы налетевший ураган не был таким стремительным, то команде хватило бы примерно пятнадцати минут, чтобы свернуть паруса и приготовиться к шторму. Но стихия не дала нам этих пятнадцати минут, и теперь шторм терзал «Святую Терезу» как ему вздумается. — РУБИ МАЧТЫ!!!! — раззявливал чёрную, страшную пасть боцман, пытаясь перекричать свист урагана. Он кое-как поднялся на ноги, хватаясь за натянутые гудящими струнами канаты вантов. — Сука тупая, ты же сам топоры от нас попрятал!!! — заорал я в бешенстве, кривясь от боли, ибо меня швырнуло качкой о борт, едва не переломав все рёбра. — Ключи давай, ублюдок рыбоглазый!!! Бесцветный немец оскалился на меня и пополз по палубе к рундуку, в котором хранились топоры, багры и абордажные крючья, невесть что забывшие на торговом судне. Немногие из матросов висли на реях, пытаясь срезать паруса, остальные с переломанными руками и ногами корчились на палубе, жадно вцепившись в различные предметы, чтоб не полететь за борт вслед за теми несчастными, которые сейчас тонули в обезумевшем океане. — Руль сломался!!! — проорал капитан, повиснув всем телом на борту корабля и что-то разглядывая там внизу. — Руби мачты, робяты, иначе нам конец!!! Я выхватил один из топоров у боцмана и принялся им осатанело молотить по грот-мачте, почти разрывая собственные мышцы и сухожилия от страшного напряжения. Делал я это на карачках. Встать на ноги было невозможно. Качка и ливень, что обрушился на «Святую Терезу», превратили палубу в скользкую горку. Спустя какое-то время, показавшееся мне бесконечно долгим, грот-мачта с сухим надрывным треском рухнула за борт, взмахнув парусами, как белыми флагами капитуляции. Вслед за ней полетела и фок-мачта, подрубленная боцманом. Команда радостно взвыла, почуяв призрачную надежду на спасение, но пару мгновений спустя ликование наше оборвал страшный удар и рвущий перепонки треск. Ибо «Святая Тереза» налетела на рифы, на которые нас и несло морское течение все семь дней проклятого штиля. Удар был хорош. Судно раскололось, как орех, и остатки выжившей команды швырнуло в бурлящие солёные воды… ****