— Доброе утро, мадам Этель, — широко улыбнулся Дюлери, держа за руку подпрыгивающего мальчонку.

— Не знаю, насколько оно будет добрым, дядюшка Жак, но хочу напомнить вам — называйте меня Этель, — я понизила голос, заметив, что к нам прислушивается матрос, шустро надраивающий палубу. — Я рада видеть вас, наконец, в прекрасном расположении духа и добром здравии.

— Да это всё мальчонка, Этель, — чуть застенчиво кашлянул Дюлери. — Вышел я на рассвете на палубу, будучи не в силах спать от духоты, да и мутило меня знатно. Прилёг тут на канатах, чтобы забыться. И чувствую, кто-то руку положил мне на голову и по волосам так ласково проводит туда-сюда, и приговаривает по-французски (плохо, правда): «рыжик, рыжик». Глаза открываю, глядь, наш чёрненький мальчонка сидит рядом со мной и по голове меня гладит. Чувствую: а голова-то прошла, и не кружит её, и не болит. Чудодей, честное слово!

Я посмотрела на малыша. Он скромно потупился, огромные тени ресниц легли на его тёмные щёчки. И хотя он совершенно не был похож на моего сына, сердце больно кольнуло. Это дитя не знало материнской ласки, а мой ребёнок тоже сидит без матери, которая уплыла за тридевять земель. — И ведь какой упрямый, — продолжал Дюлери, — не откликается на Мишеля и всё тут. Бьёт себя в грудь и говорит: «Я — Монку». Ну, Монку так Монку, только во Франции над ним смеяться бы не стали….

Дальше я уже почти не слышала дядюшку Жака. Уши заложило ватой, всё вокруг оказалось размытым, словно утонувшим в аквамариновом тумане… Очертания предметов стали зыбкими, словно расплавились на палящем солнце, и я покачнулась, почти потеряв ориентацию. Встревоженный дядюшка Жак бережно поддержал меня, а малыш Монку вцепился в мою руку.

Так мы стояли минут пять, и я почувствовала, что ко мне стали постепенно возвращаться звуки и краски. Только аквамариновый туман никак не хотел рассеиваться. Я подумала, что это от переутомления глаз, которые столько времени не видели ничего другого, кроме синего неба и такого же моря.

— Благодарю вас, дядюшка Жак, — я нагнулась к малышу. — И тебе спасибо, Монку! Ты и впрямь какой-то особенный мальчик. Негритёнок застенчиво улыбнулся, прижавшись к Дюлери. Они ушли, занятые своими, только им понятными разговорами. А я осталась стоять на палубе, облокотившись на борт корабля. Я смотрела в аквамариновый туман. Слушала, как бьются волны о борт корабля. И думала, вспоминала об Эжене.

На душе стало так тяжело. Откуда-то из потаённых её глубин накатила обида на него. И злость на себя. Я бросила сына, родных, Францию и мчусь куда-то на Богом забытую Ямайку, чтобы найти человека, который, выйдя из заточения, наверняка, даже не вспомнил обо мне. Неужели он не мог написать мне хоть одну маленькую весточку за эти годы и поинтересоваться, как нам с сыном живётся? Неужели он и правда считает, что мне в Лондоне было весело без него, своего любимого, отца моего ребёнка, с постылым старым мужем…? Уверена, что он писал из заточения друзьям-приятелям, наверное, даже Месье, но вспомнить о своей Этель — это выше его сил… Написал бы мне хотя бы отповедь за «предательство», каким он, наверное, считает мой поступок… Но нет, вместо этого он, наверное, облагодетельствовал всех портовых девок, так и не вспомнив обо мне…

Может, я совершаю глубочайшую глупость, пустившись в поиски своего ветреного Эжена? И мой ли он до сих пор?…

Неожиданно я вспомнила, как у нас с ним случилась близость, когда он впервые стал моим. Тогда я была ужасно зла на него после того, как он отшлёпал меня за пощёчину, и вызвала его на дуэль. Но сражаться с ним не было никаких сил. В изнеможении от борьбы между злостью и любовью я опустилась на ровно постриженную колючую версальскую траву, отбросила в сторону шпагу и заплакала. Эжен, до этой минуты насмешливо рассматривавший меня, выгнув бровь, вдруг опустился рядом со мной. Его сильные руки набросили на меня лёгкий плащ, на котором потом всё и случилось. Я стонала и извивалась, как змея, стремясь как можно ближе к его члену насадить своё лоно, изнывающее от жгучего сладострастия. Жарко пульсирующее, оно словно задыхалось от невозможности погасить это пекло, несмотря на обильно текущий любовный сок. Его губы отыскали мой затвердевший бледный сосок, и Эжен нежно терзал его, лаская. Он пах, как возбуждённый зверь, добравшийся до своей самки. Мои ноздри жадно ловили дурманящий аромат мужского мускуса, смешанного с полынью и запахом свежей травы. Ногти впивались в загорелую кожу напряжённых мышц его рук, оставляя на них кровавые отметины. Эжен рычал, как дикое животное, вгрызающийся в вожделенную добычу, красиво изгибался надо мной, откинув назад свои светлые длинные волосы. Его член пульсировал во мне, вызывая к жизни ещё более дикую похоть, всю, на которую я была способна. Когда горячая струя ударила в моё лоно, из его горла вырвался почти животный крик. Затем мы лежали, расслабленные на плаще, хмелея от острого запаха своих любовных соков. И, набравшись сил, набрасывались друг на друга снова и снова. Незабываемая картина, которая примиряет меня со всеми его прошлыми и даже будущими ошибками. Это моё наваждение, мой аквамариновый туман, который засел у меня в голове, сердце и между ног. Я отвоюю его у всего мира, я разорву всех портовых девок и великосветских дам, если они только встанут на моём пути к нему! Эжен, любимый, я прощу тебе всё! Кроме нелюбви…

Счастье… Наполняющее игристым вином всё моё существо. Я ещё никогда не был так счастлив за свою жизнь, как теперь, очнувшись в затхлом трюме, полном запахов горькой морской сырости, ржавчины и крысиного помёта. Я узрел рядом с собой глиняный кувшин, полный пресной воды, подполз к нему и пил, весь дрожа, щедро сдобренную ромом воду. Пил мелкими глотками, как араб в пустыне, боясь уронить хоть каплю. Потом лёг рядом и обвил, как змей, своим телом вожделенный сосуд, ибо шторм уже начинал раскачивать фрегат, и я опасался, что вся спасительная жидкость разольётся. А потом я заснул, и мне ничего не снилось. И я снова был счастлив этой пустоте и отсутствию зрительных образов. Я чувствовал себя эмбрионом в чреве «Целестины», словно не было никакого прошлого, и я только-только должен родиться, выношенный моей скрипучей дощатой «матерью», которая теперь убегала от хищного шторма, взмывая на волну. И я чувствовал, как просмолённое сердце корабля на мгновение останавливалось, прежде чем фрегат проваливался в новую воющую пропасть.

Я не знаю, сколько я проспал, но очнулся я оттого, что качка прекратилась, и все дурно закреплённые ящики и бочонки, наконец, перестали болтаться по трюму и обрели покой. Я обнаружил, что кто-то поставил рядом со мной миску с кашей, и снова безбрежное, как океан, блаженство затопило меня. Вспомнил версальские пиры, где я мрачно ковырялся в изысканных блюдах, не зная, чем ещё удивить свой изнеженный вкус. Вспомнил и усмехнулся. Как же давно это было, словно века назад.

Насытившись и выспавшись, я, наконец, вернулся в реальность. И это возвращение меня не порадовало, ибо я вспомнил, что нахожусь во власти Милосердной Мадлен, которая красноречиво явила мне своё гостеприимство пинком под рёбра. Я поморщился. С трудом сел, тяжело облокотясь на какие-то мешки, остро пахнувшие чем-то кислым. Скорее всего, мстительная Мадлен меня убьёт за смерть сестры. Удивительно, что она этого не сделала сразу. Проще было выкинуть меня обратно в море, и я меньше чем за четверть часа пошёл бы ко дну. Что она со мной сделает? Станет пытать? Продаст на невольничьем рынке? В любом случае моё будущее меня не радовало.

Господи, какого чёрта я, идиот, попёрся в море?! Какая романтическая муха меня, наивного аристократа, укусила? Не проще ли было вернуться в родительский дом и попытаться привести в порядок заброшенное родовое поместье, если уж двор Людовика вызывал у меня такое отвращение!! Но теперь здраво размышлять было поздно. Я заперт в трюме корабля, и меня люто ненавидит его хозяйка. А есть ли за что? Чтобы ответить на этот вопрос, мне придётся вернуться назад. В тот день, когда ко мне подошла Нинон де Ревер. Горбунья. ****