Я обращала внимание на грубое отношение капитана к команде еще когда в первый раз была на «Альбатросе». Оплеухи и крики были для него обычным делом.

— Да после того, как вы с корабля-то, прошу простить, убёгли, он, как с цепи сорвался. — Арно оглянулся и почти прошептал, — даже от гнева скинул в море статую Его Величества! Жизни никому не стало, пьёт, как грузчик, да бьёт нашего брата.

Арно застенчиво взглянув на зардевшуюся Мэри Энн, вышел из каюты.

Вечером, когда мы с ней начали наш урок, дверь каюты резко отворилась и, покачиваясь на нетвёрдых ногах, с начатой бутылкой рома в руке, внутрь ввалился пьяный и растрёпанный де Шеврез. Я внутренне сжалась, потому что ничего хорошего от него не ждала. Это был не тот человек, который признавался мне в любви, красиво сравнивал меня с отважной птицей-альбатросом и рассказывал о голубых «плавающих звёздах» в океане… От него несло перегаром, а ещё казалось, что мои ноздри уловили запах железа. А, может быть, крови…

Мэри Энн пискнула от страха. Он обвёл мутными глазами ее пухленькую фигурку и рявкнул: «Уйди!» Девушка торопливо прошмыгнула в открытую дверь. Де Шеврез подошёл вплотную и больно сжал мой локоть, дыша винными парами прямо мне в лицо.

Меня мутило от отвращения и страха. Но я нашла в себя силы не опустить голову и вырвать свою руку из захвата.

— Оставьте меня, капитан, ведите себя благопристойно!

— Что? — усмехнулся де Шеврез, плюхнувшись на стул. — Будешь и дальше из себя недотрогу разыгрывать? А женишок твой Персиваль рассказал мне про тебя много интересного. Оказывается, ты чуть ли не звезда борделя мадам Лулу. Откуда он тебя вытащил! О, как! Моей женой ты стать не захотела, а вот обслуживать всякий сброд в Порт-Ройале — это пожалуйста! Он мне всё, всё рассказал, твой английский боров…

Де Шеврез уронил голову на грудь и что-то забормотал невнятно. От услышанного я думала, моя голова взорвётся. Мало того, что лорд оказался предателем, так он ещё и грязный сплетник, выдумывающий с досады невообразимое о той, которую ещё не так давно называл своей Эвридикой.

Я хотела тихонько выйти из каюты, потому что в ней стало нечем дышать: ее заполнил запах спирта и крепкого пота капитана. Я уже пошла к выходу, но де Шеврез очнулся и схватил меня за руку.

— Стой, Этель! — он шарил по моему телу хмельным взглядом. — Я не договорил! Так вот, дорогая, ты не хотела стать мадам де Шеврез, тогда станешь меня развлекать, пока мы не прибудем во Францию. Тебе же, как выяснилось, не привыкать!

— Прекратите, Гийом, извольте себя вести как подобает дворянину! Наслушались бредней ревнивого старикана и теперь ведёте себя как… как…! — я кипела от негодования, не находя нужных слов.

— Как кто? Ваш любимый Аид ведёт себя нежнее, да? — криво усмехнулся де Шеврез. — Оказывается, вот за каким Эженом вы так самоотверженно пустились в опасное путешествие! Персиваль видел, как вы с ним целовались. Графиня де Сен-Дени стала пиратской подстилкой! Предпочла грязного пирата приличному дворянину!

Я безуспешно пыталась освободить руку. Синяки на запястьях снова заныли.

— Отпустите меня, капитан! Если вы приличный дворянин, то пора вспомнить о приличиях!

Де Шеврез насмешливо-деланно разжал пальцы. Я отошла от него к противоположной стене каюты, ближе к двери.

— Твой Эжен — опасный преступник, Этель! Знаешь, что с ним будет? — он захохотал, как сумасшедший, запрокинув голову.

— Я привезу его с остальным пиратским отребьем в Париж, сдам в королевскую казну золото, которое он награбил (разве что оставлю немного англичашке — заслужил- ну и себе) — де Шеврез самодовольно усмехнулся. После этого моя карьера пойдёт вверх, осяду в министерстве на тёпленьком местечке. Мне осточертело болтаться в океане, надоела моя неприкаянность. Хочу свой дом с садом, красивую жену и несколько детишек.

Мутные чёрные глаза де Шевреза остановились на моём лице. Он замолчал.

— О чём это я? — очнулся он. — Ах, да, об Аиде. Я повешу на него преступления морских разбойников со всей Вест-Индии. Даже те, которых он не совершал. И вашего блондинчика повесят… — де Шеврез пьяно рассмеялся. Вдруг его ещё не так давно красивое лицо стало злым и пугающим. — Его вздёрнут на виселице. Знаешь, что это такое? Конечно, нет. Откуда знать это милой девочке Этель, выросшей в саду с розочками и флёрдоранжем? А это будет больно, Этель. Больно и страшно. А потом его труп бросят в костёр.

Я прижала пальцы к вискам. Каждое слово де Шевреза отзывалось в голове острой болью. Я собрала всю волю, чтобы не расплакаться.

— А ты всё равно будешь моей, — у де Шевреза уже начал заплетаться язык, потому что в промежутках между своими тирадами он прикладывался к бутылке. — Завтра же!

— Капитан, даже не думайте об этом! Я лучше брошусь в море на съедение акулам! А ваши офицеры и матросы не станут молчать, и правда о том, что вы довели до самоубийства графиню, всё равно станет известна при дворе! Тогда можете распрощаться с блестящей карьерой! Вам нужно такое пятно на репутации? — я отчаянно схватилась за этот аргумент, предоставленный самим капитаном.

Де Шеврез встал, посмотрел на меня малоосмысленным взглядом. Густые брови грозно сошлись на переносице. Я была готова ко всему и мысленно перекрестилась.

— Ну-ну, — пробормотал подонок и, покачиваясь, вышел из каюты, громко хлопнув дверью.

Нас выжило немного. Всего семь человек. Я, Свен, непотопляемый Вильям, горбоносый, сутулый Жан, молодой дерзкий Роберто (младший сын какого-то итальянского герцога, новая жена которого выставила Роберто за дверь) и еще двое матросов. Остальные пираты погибли в схватке. В том числе и моя жена Мадлен…

Горевал ли я по ней? Наверное, это не те слова, чтобы описать мое состояние. Мою душу рвали звери вины, ярости, ненависти и чувства беспомощности. Особенно лютовал волк по имени Вина. Умом-то я понимал, что при таком образе жизни гибель Мадлен — это вопрос времени, но то, что я стал невольным соучастником её гибели и сестры пиратки — горбуньи Нинон, бросало меня на седьмой круг ада раскаяния. В душе я был всё тем же мальчиком, который рос в обедневшей (почти нищей) дворянской семье, ходил в церковь по воскресеньям, возился с лошадьми на отцовской конюшне. Во мне не было природного зла и то, что жизненный шторм заставил меня демонстрировать себе и людям не лучшие стороны своего характера, отнюдь не вызывало у меня чувство гордости за себя. Да, я не любил Мадлен, и вновь обретя Этель, в глубине души желал быть свободным от брачных уз, но, Бог — свидетель, не таким способом…

Косвенно, конечно, я виноват в смерти этой красивой, полной сил женщины. Мне стоило раньше бросить разбойничать, но блеск золота и тот ужас, что я наводил на Карибы, вскружили мне голову.

За всё нужно платить… И вон она, расплата. На моих глазах убили ту, что любила меня и ласкала жаркими тропическими ночами. Вот и нет сестер де Ревер… Угас древний род, ибо ни одна из них не произвела на свет потомства.

Прежде чем затолкать в тёмный затхлый трюм, нас, выживших пиратов, примотали к мачтам «Альбатроса» на палубе. И мы имели «удовольствие» видеть, как изрядно прореженная командой «Персефоны» солдатня хоронит своих в неглубоких ямах, вырытых прямо на пляже. А тела павших пиратов бросили прямо так, на съедение птицам и крабам. Видимо, в назидание остальным флибустьерам, которые приплывут сюда за пресной водой.

Пленниц, графиню де Сен-Дени и её горничную заперли в какой-то каюте на полуюте, а торжествующий Персиваль, который, вновь обретя свою долю золота, вернул себе и жизнерадостность, прохаживался важно по палубе «Альбатроса», похожий на жирного индюка, которого рассеянная служанка позабыла заколоть к Рождеству.

Описывая круги, англичанин всё ближе и ближе приближался к нам, вернее, ко мне, кося в мою сторону глазом, как пугливый старый мерин. Наконец, решив, видимо, что я надёжно примотан к мачте, достопочтимый сэр решился подойти.