— Это меньшее из всего, что я ожидала услышать… дядюшка Жак, — подчеркнула я насмешливо. — Смотри, не называй меня при посторонних «ваше сиятельство»!

— А как?! — Дюлери вскинул на меня растерянный взгляд, и даже веснушки на его носу потемнели от смущения.

— О боже, дядюшка Жак! — я закатила глаза от его непонятливости.

Делюри зарделся и кашлянул.

Если бы тогда мы знали, что всё это такие малозначительные мелочи по сравнению с тем, что нам предстоит!

Когда мы ступили на борт «Альбатроса», биение моего сердца, казалось, заглушало визгливых чаек, вьющихся вокруг корабля. Нас встретил высокий черноволосый мужчина под сорок лет, похожий на испанского идальго, который представился капитаном корабля.

— Гийом Антуан де Шеврез, — он галантно поцеловал мою руку, слегка уколов её уже пробивающейся щетиной на резко очерченном подбородке, отчего моя ладонь слегка дёрнулась. — Простите, сиятельная графиня, за отсутствие версальской утончённости, — капитан едва заметно усмехнулся. Он повёл нас по слегка покачивающейся на волнах палубе к каютам, которые должны были стать нашим домом почти на два месяца. Мы прошли мимо матроса, драившего палубу, и, по всей видимости, корабельного повара, который выливал помои из ведра за борт. Они проводили нас любопытными взглядами, жадно скользнув по моей фигуре. Да, дядюшка Жак мне определённо необходим, пусть даже как символический покровитель.

— Что застыли, ротозеи? — грозно прикрикнул на матросов де Шеврез. — Или у вас работы мало? Так я добавлю! — он обернул ко мне своё смуглое обветренное лицо. — Покорнейше прошу простить, ваше сиятельство, но я хочу сразу предупредить, что до ваших ушей часто будут долетать слова и выражения, весьма далёкие от куртуазных, к которым вы, должно быть, привыкли. Но с этим ничего сделать нельзя, увы. Придётся потерпеть. Но каждый раз я извиняться не буду.

В чёрных, как маслины, глазах де Шевреза я увидела, как мне показалось, вызов. А, может, это он и был. Но я не могла не признать, что его слова звучат разумно.

— Ничего страшного, капитан, я ведь выросла в Провансе и не к такому привыкла.

Капитан повернулся к Дюлери:

— Ваша племянница всегда столь отважно встречает обстоятельства?

«Дядюшка Жак» выпучил глаза от изумления и несмело поддакнул дрожащим голосом:

— Да, наша Этель всегда была смелой девочкой.

В душе я рассмеялась от нелепой театральности происходящего. Хотя, по сути, мой управляющий был не так уж и далёк от истины. Только сейчас, стоя у борта корабля, готового к отплытию за многие лье от берегов Франции, слушая крики вездесущих чаек, дерущихся за остатки помоев, и ощущая терпкую смесь корабельных запахов, я поняла, что пускаюсь в невероятную, безумную авантюру.

Но отказаться от неё я не могла. Во имя Эжена, во имя нашей любви…Только вперёд!

До Ямайки оставалось всего несколько дней ходу, когда «Святая Тереза» попала в штиль. Паруса печально обвисли и галеон встал. Ну, как «встал»… Просто перестал плыть в нужную нам сторону. Море — это отнюдь не твёрдая, надёжная земля, тут нет ничего неподвижного и незыблемого. Нас медленно несло морское течение, хотелось бы знать, куда…

Делать было решительно нечего и, чтобы матросы не занимались тайным пьянством и азартными играми (в ходе которых возникали неизбежные ссоры), боцман усадил всю команду за ремонт такелажа. И мы, словно дурно пробритые, сквернословящие, лохматые белошвейки, сидели послушно на палубе, орудуя длинными трехгранными иглами и крючками. Между нами прохаживался капитан, вынюхивая ветер и ворча, как старый брехливый пёс:

— Дьявол бы побрал это безветрие!! Ладно, если простоим пару-тройку дней, а ну как на неделю застрянем, а пресной воды-то в трюмах кот наплакал. Распорядитесь-ка, чтоб кок отнюдь не кормил солониной парней, а то они за сутки водицу-то выдуют!

Боцман мрачно кивал, поигрывая плёткой. А вызванный «наверх» кок сипло доложил, что почти вся вода протухла из-за зноя, остался лишь один небольшой бочонок… Его хватит на пару дней, а дальше оставалось лишь лечь на палубу, почти не двигаться и молиться.

Всем было не по себе. Напряжение добавляла изнуряющая жара. Те, кто умели плавать и не боялись акул (коих мы, благодаря Господу, ещё пока не видывали), — те купались возле бочкообразного поскрипывающего бока корабля. Остальные поднимали в кожаных вёдрах солёную тепловатую воду и окатывались ею прямо на палубе, создавая приличные лужи и добавляя мне, сука, дел. Ночью на палубе же матросы и спали вповалку, кто где, отстраняясь с отвращением от случайного соседа, которому вздумалось во сне коснуться нас горячей рукой или ногой. Ну а днём мы ползали по настилу, на котором из-за жары выступила смола, следуя за тенью парусов. Притихший раскалённый океан резал глаза. В полуденном свете блистало и сияло всё — вода, беспощадное солнце, белые паруса и лужицы на палубе. Глаза у всех покраснели и слезились, мы стали раздражительны, рявкали друг на друга, и капитан распорядился запереть в сундук всё, что может послужить оружием в умелых руках. И совершенно правильно, ибо команда сатанела день ото дня.

— Хорошо ещё лошадушек с нами нету! — буркнул мне толстяк Николя, ловко оплетая верёвкой один из канатов. Его пухлые руки быстро мелькали не хуже, чем у заправской кружевницы.

— Почему, Николя? — вяло откликнулся я, прислоняясь спиной к мачте и решив дать себе небольшой отдых от сшивания двух кусков парусины.

— Так, судырь, ежели в штиль корабль встаёт, а пресной воды мало, так лошадушек первыми за борт и кидают! — сокрушённо покачал головой мой сосед.

— Лошадей за борт кидают?!!! — ужаснулся я, так любящий этих прекрасных благородных животных.

— Да, судырь… А что делать? Океан жесток, а живыми до порта доплыть хотца всем. Вон три рейса назад коней везли мы, да и не довезли. Встали вот эдак в штиль, так боцман и велел пошвырять божьих тварей на корм акулам!

От услышанного кровь бросилась мне в голову. Моя нелюбовь к боцману мгновенно превратилась в жгучую, режущую сердце ненависть. Умом-то я понимал, что у рыбоглазого немца просто не было иного способа сберечь питьевую воду для команды, но давно вынашиваемая неприязнь требовала выхода. И я, истомлённый штилем, жарой и подначиваемый враждою к боцману, принял решение его… убить. Сейчас, уже прожив много жизней и сменив множество обличий, я понимаю, насколько это была глупая идея, эдакое злое мальчишество, но там, на «Святой Терезе», уничтожение любителя пройтись по нашим спинам плёточкой мне казалось торжеством справедливости.

Вообще, надо сказать, что из-за штиля осатанела не только команда, но и я сам. Я, дворянин, бывший салонный красавец и любитель утончённых удовольствий, к концу плаванья начал превращаться в зверя. Древний зов моих воинственных предков, заглушаемый ранее грудами вышитых камзолов, коллекциями туфель, стоивших целых деревень вместе с сервами, теперь рычал во мне, требуя действия и чьей-то крови. И это рычание моего внутреннего монстра, не понимающего, как я мог позволить безнаказанно себя избивать, напрочь заглушало робкий голос разума, взывающего к тому, что стоит «семь раз отмерить…». К чертям всякую меру! Я жаждал стать тем, кем я и являюсь. Зверем.

И проходящий мимо боцман, поигрывающий неизменной плёткой, дразнил во мне кровожадного монстра. Меня в этом человеке раздражало всё. И белесенькие жиденькие волосёнки, сквозь которые просвечивала розовая, как у поросёнка, кожа. И блеск надраенных сапог, бьющий прямо в мозг. И запах боцманского тела — смесь ядрёного мужицкого пота, чеснока и дешёвого, вонючего табака. И я задерживал дыхание, когда немчик проходил рядом, чтоб не вцепиться зубами в его щетинистое горло.

Конечно, долго так продолжаться не могло, и седьмой ночью от начала штиля я решился на убийство. Зная, что боцман не умеет плавать, я решил его столкнуть в воду, сам прыгнуть следом и утянуть на глубину.