Только глазки остались теми же, чистого фиолетового цвета с золотыми искорками.

Действительно, Лапочка. Как мы могли принять его за змею, до сих пор не понимаю. И да, именно Лапочка убедил меня принять приглашение Роттенвальда.

Собственно, выбора у нас не было. Ещё тогда, стоя один на один с ужасным гермесом, коим мне казался в тот непростой момент Роттенвальд, моя идеальная память услужливо воскресила для меня давно прочитанную книгу об Аоре, легендарной вечной реке королевства гермесов, из коей черпает силу весь род их.

Я с ужасом осознала тогда, что мы, собственно, уже находимся на территории, подвластной гермесам. Более того, на священной территории народа сего, куда нет хода ни одной живой душе, лишь служителям храмов их да сильнейшим родам их.

И ещё более повергло меня в ужас знание того, что невозможно пришлому выбраться из земель сих, поскольку для них бесконечны земли сии и сколь ни шли бы пришлые, на место одно возвращаться несчастные обречены бесконечно. О, каюсь, паника завладела мною, стоило вспомнить мне знания сии.

Спас положение Лапочка, мгновенно оказавшийся на моих руках. Он заглядывал мне в глаза, гладил мои плечи своими лапками, даже лизнул пару раз теперь уже меня в нос и заставил-таки успокоиться мятущееся сердце моё. Крепко прижав к себе его тельце, я мысленно спросила тогда зверька этого невиданного, что же делать нам? Принимать ли приглашение этого гермеса, застывшего коленопреклонённым передо мною?

До сих пор стоит перед глазами удивлённая моими сомнениями мордочка и активно кивающая головка. Принимай приглашение, мол, чего думаешь, говорили мне его блестящие глазки.

И вот мы здесь, в самом сердце королевства гермесов...

Этон.

- Сынок, ведь это ты будешь командовать поисками моей дочечки?

- Я буду не только командовать, я буду искать её лично, отец.

- Сынок, заклинаю тебя Триединой Сестрой, заступницей нашей, возьми и меня, старика, буду полезен всем, чем смогу.

- Ровно такими же просьбами нас осаждают все сто восемьдесят семей, отец. Им без разницы, когда пропали их дочери, для них всё словно случилось вчера. Прибыла даже бабушка одной из похищенных девиц с требованием немедленно доставить её к любимой внучке, хотя та числится одной из первых пропавших, тридцать лет назад, то бишь...

Мы не можем взять кого-то одного, не взяв всех остальных. Тем более, никто не знает, где они, и поиски могут продлиться годы. Да, Ваш амулет как связующая нить, но и с ним мы знаем лишь то, что они весьма далеко. Но это я знаю и так. Более того, я знаю направление, это к югу от нас. Не хочу пугать Вас, отец, но это ровно в стороне королевства гермесов...

Господин Зэйниц достаёт пару к амулету моей любимой, крутит его, подбегает к окну, ловит солнечный луч на малиновом золоте, потрясённо поворачивается ко мне.

- Да, к югу... Как, сынок?!

- НУ, это, гм... особенность моего дара, отец.

- Сынооок.. Ты знаешь лично кого-либо из девиц, из замка пропавших?

Ну вот что ответить на сей прямой вопрос, что? Я успел достаточно изучить господина Зэйница, чтобы понимать, что солгать ему точно нельзя. Сказать правду тем более.

Меня выручают шоршики. Они вскакивают с мест, явно раздражённые грядущим выяснением какой-то явной, на их взгляд, ерунды, начинают носиться между застывшим у окна с видом верховного императорского прокурора господином Зэйницем и мной, касаясь своими носиками амулета, рук господина Зэйница, моих рук, опять возвращаясь к амулету, умудряясь к тому же передать своей пушистой каруселью явное выражение укоризны к нашему непониманию простых очевидных вещей.

- Господин Зэйниц, гм... по-моему, они правы.

- Может, они и правы. По-своему. Но ты пойми меня, гм... Этон, этот парный амулет я могу передать одному единственному человеку, помимо служителя храма Трёх Святых, если придётся отдавать дочку туда...

Ведь ты пойми, принять этот амулет означает не только получить вернейший указатель пути её.

Принять этот амулет означает взять на себя все откаты, быть могущие не на какое-то время ограниченное, а на всё время жизни твоей. И отказаться после ты не сможешь, не потеряв жизни своей.

Такой амулет я со спокойной душой могу лишь супругу будущему дочки моей вручить, лишь ему.

А вручать чужому для дочки человеку, связывая на всю жизнь его...

Да меня родители твои проклянут потом, да и ты сам. Ведь такой амулет лишь один иметь можно.

А жениться надумаешь? А ну как и невесте твоей её отец с матерью такой же амулет достать смогли? Ты же не будешь не пойми на ком жениться, верно? Из сильнейшего рода невесту себе возьмёшь или вообще принцессу какую-нибудь выберешь заморскую. И что? Думаешь, у них такого амулета не найдётся?

- Да я ближайшие лет двадцать о женитьбе и думать не собираюсь...

- Пусть сейчас думать не собираешься. Пусть даже и не женишься эти двадцать лет. Но, когда никогда всё равно ж придётся. От этого, как говориться, никто не застрахован. И тогда что? Будешь у каждой подходящей невесты спрашивать, есть у ней амулет такой или нет его?

- Гм... Спрашивать-то зачем? Видно же, камень-то, гм...

- Это у кого ж ты успел камень, как ты говоришь, разглядеть? - маленькие глазки господина Зэйница мечут грозные молнии.

Вот тьма, ещё и шоршики застыли шокированными укоряющими столбиками. Ну вот что остаётся делать в столь, вообще-то, комичной ситуации?

То, что я и так собираюсь сделать все эти три часа нашего интересного общения. До сей поры не сделал сего лишь потому, что, согласитесь, просить руки любимой ни с того ни с сего как-то не то...

Мицариэлла.

До сих пор помню свой ужас, когда я осознала, что волею судьбы иного выхода, нежели последовать в королевство гермесов, мы не имеем. Да, Роттенвальд, видя мои колебания, коленопреклонённо принёс там, в прекрасной долине волшебной реки Аоры, клятву на крови в непричинении ни малейшего вреда ни мне, ни моим спутницам.

Да, меня весьма поддержал наш маленький волшебный зверёк, всем своим видом выражавший полнейшее доверие к чудовищу, столь внезапно представшему нашему взору.

Даже умоляющие взоры Алисии, пребывающей вне себя от счастья, даже они сыграли свою роль в моём положительном ответе замершему передо мною гермесу, хотя я и сейчас считаю поведение Алисии крайне непозволительным.

Знатная девушка, баронесса, и виснуть на чужом мужчине на глазах множества дев!

Хуже этого может быть лишь уединение с чужим мужчиной, рушащее репутацию любой знатной девы мгновенно и безвозвратно.

Честно говоря, Алисия и сейчас является предметом моего крайнего беспокойства. Я не знаю, какие методы воспитания применяли её почтенные родители, но этих методов оказалось явно недостаточно. Даже в нашей семье, стоящей на самой нижней ступени иерархии знати, невозможно представить себе такое поведение ни с моей стороны, ни со стороны Лайлинны, сколь бы избалована она ни была.

Да за гораздо меньший проступок матушка уже исстегала бы ту же Лайлинну вымоченными в дождевой воде тонкими ветвями золотистой ивы, растущей у нашего пруда.

До сих пор помню применение сего наказания к моей столь обожаемой родителями сестре.

Лайлинна вопила тогда так, что если бы не полог тишины, предварительно наложенный на территорию нашего замка матушкой, жители окрестных деревень наверняка бы решили, что у нас тут режут не менее сотни молочных свинок одновременно.

Убегая от неумолимо настигающих её карающих ветвей, Лайлинна носилась по всему замку со скоростью дикой кошки, убегающей от своры охотничьих собак. Поэтому сие наказание длилось достаточно долго. Как Лайлинна умоляла матушку сократить количество ударов по той части тела, на которую позднее долго не была в состоянии присесть! Как клялась моя сестричка, что никогда более она не подвергнет позору ни себя, ни свою семью!

Но матушка была непреклонна и свою порцию из семи отличных ударов Лайлинна тогда так и получила. И за что? За то, что позволила сыну графа, проживающего поблизости и иногда по-соседски заезжающего к батюшке вместе со своим отпрыском, подойти к себе на непозволительное расстояние менее трёх ладоней.