Батюшка всегда страшно хотел достать семена таких цветов, любые деньги готов был переплачивать, но не нашлось купца, такими семенами владеющего...

Помню я также и то, что высшая магия, коей пропитан каждый такой замок, может наказывать своих хозяев. Правда, примеров таких в книге не приводилось, поскольку о случаях такого рода никому неведомо...

Мицариэлла

Вдали слышится приглушённый звук шагов. Мне отчего-то вновь становится страшно.

Страх заползает в моё сердце липкой тьмой, обволакивая всё больше и больше.

Я с силой прижимаюсь к стене, почти вдавливаясь в неё, и стена древнего замка накрывает меня густой сумрачной тенью. Я стою не шевелясь, и не вдруг до меня доходит понимание того, что стена чужого замка... защищает меня?

Наш замок, замок, в котором я выросла, в котором делала свои первые шаги под удивлённо-брезгливыми взглядами окружающих, да, да, я помню даже это, был просто добротно построенным строением с множеством новомодных нововведений типа живых цветов в длинных напольных вазах на каждом шагу или скульптурок из ценных цветных металлов, изображающих всякого рода птиц, которыми батюшка с энтузиазмом сороки заполнял весь наш дом.

Но это всегда был просто дом. А этот старый величественный замок... Он словно живой, я ведь почувствовала это сразу, едва вошла в него под чужим именем...

Шаги всё ближе...

Ох, это слуга с большим подносом чего-то съестного, пахнущего так себе, не противно, но и не чем-то вкусным, просто что-то съедобное.

Слуга проходит мимо, не заметив, я, забыв о страхе, не хватало ещё мне, девушке знатного рода, бояться какого-то слугу, тихонько крадусь следом, попутно замечая, что замок по-прежнему прикрывает меня рассеянной тенью.

Милый, милый господин Замок, я люблю тебя! Старинной работы светильники на биллионную часть мига гаснут и загораются вновь на миг чуть ярче... приветствуя меня?

Тем временем слуга подходит к одной из дверей и скрывается за ней.

я уверена, девушки там...

Терпеливо жду, притаившись неподалёку. Наконец слуга выходит, неся пустой поднос.

Прошмыгиваю мышкой, едва дождавшись его ухода, в гостеприимно распахнувшуюся при моём приближении дверь, и застываю, не в силах пошевелиться от увиденного.

Наяву, не на картинке, девушки, сидящие в ряд передо мной, напоминают, скорее, мертвецов, которых кто-то посадил в качестве злой шутки на одну из кроватей.

И только, приглядевшись, замечаю признаки жизни в каждой из них. Они сидят, тесно прижавшись друг к другу. Кажется, убери одну и упадут все. Они не смотрят на меня, им, похоже, всё равно, кто там пришёл.

Они полностью, и их личики, и худенькие руки, виднеющиеся из рукавов старых платьев, даже не тёмно-серого, а почти чёрного цвета. Жизнь едва теплится в них. Очень похоже на то, что ни одна не дожила бы до вечера и без помощи Антуана.

Я осторожно, чтобы не напугать, подхожу к каждой, заглядываю в пустые, не выражающие ничего глазки, беру каждую за руки и передаю всю ту силу, кою чувствую в себе с недавнего времени, в истощенные тела бедняжек.

Сила перетекает, весело сверкая идеальными тельцами маленьких змеек прямо из моих рук. Я не жалею себя, я отдаю столько, сколько могу отдать, но уже понимаю откуда-то, что даже если я разорву себя на части и отдам каждую, этого всё равно будет недостаточно.

Девушкам нужна их собственная, природная сила знатной девушки, которая даётся нам с рождения и без которой нас просто нет.

я уже вижу, что девушки теперь не умрут. Мою силу из них не вытянуть никому. Кожа несчастных буквально на глазах принимает грязновато-серый оттенок. Это тоже плохой цвет, но это и не та страшная чёрнота, коя была только что, предвестие смерти.

В глазах бедняжек появляется проблеск мысли, они смотрят на меня с удивлением, но это все эмоции, кои я могу прочитать на их измождённых худеньких личиках.

И да, я всё же смогла разделить свой запас энергии на восемь равных частей, потому что, когда последние маленькие анакондочки перетекают в ручки последней, восьмой девушки, я падаю без сил, где стояла.

Единственное, на что меня хватает, это заползти под кровать, на которой сидят девушки.

Последнее, что я вижу, это то, как вплотную друг к другу сдвигаются ножки девушек, заслоняя меня плотным худеньким частоколом.

Я почему-то уверена, что пока я валяюсь бесполезным мешком под кроватью, ни одна из них не сдвинется с места даже под страхом смерти. С этой мыслью я сама проваливаюсь почти что в смерть, столь ужасна эта тошнотворная тьма, что окутывает меня плотным душным коконом...

Не знаю, сколько я так провалялась, кулем бесполезным, недвижимым. Вытащили меня из темноты чьи-то тоненькие пальчики, что легонько гладили меня по щекам, по голове.

Сначала я подумала, что это маленькие птички водят по мне своими лапками. Потом я услышала тихий шелест тоненьких голосков, похожий на пение маленьких птичек. Да что же это? И где я? И почему так сильно кружится голова...

- Покушайте, покушайте, госпожа волшебница, - наконец различила я отдельные слова в тихом щебете.

Маленькие пальчики что-то настойчиво подносили к моему рту. Я с трудом приоткрыла губы и, о чудо, у меня во рту оказалась сладкая пастилка из лесных ягод, у нас дома часто делали такие. Я глотала маленькие кусочки лакомства, запивая их простой, но очень вкусной водой, чашку с которой подносили к моему рту всё те же маленькие пальчики.

Наконец, я смогла открыть глаза. Прямо передо мной на меня смотрела одна из девушек, склонившись так, чтобы мне было удобнее вкушать пищу.

Остальные живые скелетики расположились поодаль, сидя на полу, прижавшись друг к другу. У меня опять возникло впечатление, что если выдернуть одну из них, то упадёт весь ряд.

Та, что кормила меня, видимо, была самой сильной из них, но и её тоненькая ручка дрожала от усилия, когда она протягивала мне небольшую чашку.

Я с радостью заметила, что девушки немного ожили, их тонкая кожа приобрела светло- серый цвет, что для них очень и очень хорошо. Но недостаточно. И ещё. Они тихо, слабенько, но ведь уже говорят. А вот это уже просто здорово. Возможно, они смогут мне рассказать хоть что-то...

Этон

Я вновь один. Сайрен с Миреном помчались навещать все древнейшие рода по очереди.

Как выразился Сайрен: «Мы просто тупо проверим всех».

Мысль-то правильная, неплохая. Вот только древнейших родов около восьмидесяти, а, именно, восемьдесят шесть, и чтобы, так сказать, навестить их все, потребуется не меньше месяца. В замок к сильнейшему роду просто так в гости не зайдёшь, будь ты хоть кто.

Даже император не может наведаться к главе сильнейшего рода без приглашения последнего.

Замок просто не пустит его. Древнейшей магии всё равно, кто ты, император или последний низший.

Да, представителей сильнейших родов можно выдернуть откуда угодно, в числе прочего и из собственных домов, если это касается интересов государства, причём, независимо даже от воли этих самых представителей. А вот войти без приглашения в святая святых любого сильнейшего рода, в магический замок этого самого рода, это нет, никак.

Поэтому придётся долго и нудно тратить время на никому не нужные реверансы, связываться с главами родов, придумывать идиотские причины для визитов, и хорошо ещё, если эти причины будут сочтены уважительными, а если нет? Да, бывает и такое.

Я вдруг вспоминаю наш первый раз, когда я увидел её. Да, она мелькнула передо мной лишь на миг и тогда я, конечно, не обратил никакого внимания на её окружение. Но сейчас, вглядываясь в глубины своей памяти, слава Триединой, практически идеальной, я вдруг понимаю, что тогда она была совершенно точно в другом месте. Причём в месте практически безмагическом, я это почувствовал каким-то внутренним чутьём, которое меня ещё ни разу не подводило.

Да, и тогда сквозь листву практически ничего видно не было, только вдали размытое пятно некоего строения, скорее всего, стена замка. Но цвет этой стены совершенно точно был другой, попроще, что ли. Замки с магией, они как будто слегка светятся, если видел хоть раз, уже не спутаешь.