– Делай, как я, и спасешься, – сказал он. – Берись за кафтан.
Взгляд его был отчаянно тепл. Закричали вороны. Хищно, черно взлетели над ним. Их точеные клювы метались. Накрыли собою Печерского. Тьма, беспорядочность крыльев.
– А-а… глаза мои… больно… – Григорий стонал. Он сидел на снегу, и лицо его было в крови, бледно, страшно, незряче. – А-а… как больно-то… мамочки… больно…
Вороны парили. Клювы их были точно ножи. Бешт смотрел. Бешт смеялся.
– Хочу, чтоб ты жил, – прозвенело над елью. – Слепцом изувеченным. И чтобы всем рассказал, что с тобою случилось. Спутник твой – он уже не расскажет.
Невиданный свет. Разливался, теснил темноту. Белой молнией – в землю. И вот расступилась земля, широко, как волны морские.
Необъятна. Вольна.
Крик.
Метались испуганно руки. Трещал пистолет, заполошничал… смолк.
Помню, даже сейчас – он по пояс в земле. Немец в серой шинели. Дрожит.
– О, майн готт… помоги… – и глаза его пьяны и мутны.
Шипя, наступает земля. Окружает, взахлеб, с головою. Он – по маковку в ней. Только шапка наружу.
А Бешт говорит:
– Это чудо? О, нет. Это искренность. Если ты честен пред Господом, он помогает тебе. Если же нет…
И уходит. И ель затворяется вслед. Будто не было. Будто приснилось… мне, Левику, Ривке, в колючем и страшном лесу, под звенящей луною… зачем? Вот вопрос без ответа.
Оседаю на снег. Луна высока и нема.
– Нина! Худо тебе? – Ваня держит за плечи.
Луна – как вороний зрачок, любопытна, кругла. Наблюдает за лесом. Шаги. Снег шуршит под ногою. За нами…
– Мы здесь, баба Нина! – такая беспечная Ривка. Смеется. Мой сын вместе с ней. – Бешт снова приснился мне. Был на невиданной, тяжкой горе, с другою сомкнулась она по велению Бешта, а он мне на ухо шепнул, чтобы шла я к тебе… Ну, не надо так плакать! Бешт злого не скажет!
Встаю. Опираюсь на сына. Качается ель, как гора. На вершине ее – белым-бело и ясно. Слепит. Если это не чудо, то что же тогда чудеса? Вот вопрос…
И боюсь, что при жизни ответ на него не узнаю.
Примечание:
Бешт (Раби Исраэль бар Элиэзер Бааль Шем Тов) – основатель хасидского движения. Считался великим чудотворцем и цадиком (праведником). Основной идеей его учения было то, что для Господа главное не ученость и следование правилам, а искренность, чистосердечность молитвы. Про Бешта еще при жизни ходило много легенд, переросших впоследствии в еврейские народные сказки. Рассказывали, что, когда он молился, от лица его исходило сияние. Что он мог пророчествовать, с абсолютной точностью зная, что случится с каждым из тех, кто к нему обращался. По одной из сказок, когда он в глубокой задумчивости стоял на вершине горы и шагнул с нее в пропасть, вершина другой горы приблизилась к Бешту, и он перешагнул на нее. Другая сказка гласит, что он совершил путешествие по морю в Стамбул на кафтане и даже спас таким образом тонущий неподалеку корабль, привязав рукав своего кафтана к якорной цепи корабля. В третьей сказке рассказывается, как он с помощью молитвы вогнал разбойника в землю сначала по пояс, а затем с головой. В четвертой – по молитвам Бешта, к врагу его спустились два коршуна и выклевали глаза у врага.
Григорий Панченко. СМЕРТЬ ГЕОМЕТРИИ
Теорема заболела…
Эта дорога у местных называлась волок, то есть – не для колес. Кроме местных, ее никто вообще никак не называл, не знал, да и вряд ли мог заметить дальше, чем с пяти шагов. Оно теперь, конечно, к счастью, но Сереже бы сейчас поменьше такого счастья.
Тропа в один санный след шириной. Не тех саней, которые розвальни, а лыжной волокуши. Сейчас у них обоих волокуши были куда менее нагружены, чем в прошлый раз, – и это тоже счастье. А на обратном пути…
Но думать об обратном пути сил уже совсем не оставалось.
Теорема заболела…
Он только на этой школьной песне и держался: ловил ритм шагов, берег дыхание. А Акимыч, седенький, щуплый, ростом Сереже чуть выше плеча, был точно из железа выкован. Теперь уже без смеха верилось в его рассказы, как они с зятем «позатой зимой» перетащили разделанную тушу сохатого аж от Верхних Концов – вдвоем за три ходки – и ни шкуру не бросили, ни губастую голову, ни даже голяшки, которые охотники послабже всегда оставляют, а ведь из них навар ох как хорош.
Нижние Концы – это ведь куда ближе Верхних, правда?
Нижние. Концы. Нижеконецкий отряд. Отряд капитана…
А вот забыл он фамилию их командира. Или даже не знал: о таком не спрашивают.
Теорема заболела, Аксиома плачет…
Сочиняли всем классом, с голоса, так что никогда он не видел этих строк в записи, да и рискованно было записывать, честно-то говоря. Так что поди угадай, Аксиома – со строчной или с прописной, предмет это или имя собственное по школьному предмету? Наверно, все же со строчной правильно будет. Тогда и Алгебра, которая посреди следующей строчки, тоже. И Геометрия, которая в названии.
«Смерть Геометрии» – народная песня девятого «Б».
– Тут под ноги смотри, Масква, – не оборачиваясь, буркнул Акимыч, и Сережа очнулся. Осторожно шагнул через заметенный ствол, опробовал лыжей снег по ту сторону, перенес вес. Укоротив ремень волокуши, столь же осторожно перетащил санки – в глубине их, под полушубком, чуть слышно звякнуло. Акимыч скривился, но промолчал.
Никакой «Москвой» Сережа не был, просто он, по здешним меркам, заметно акал, а еще, по тем же меркам, слишком часто и некстати вставлял в речь столичные выражения. Впрочем, сейчас-то командир отправил его с Акимычем именно как молодого-человека-из-столицы, вот так!
Были, правда, и другие причины, целых две. Первая – Сережа и вправду хорошо ходил на лыжах: пусть даже с Акимычем ему на дальней дистанции не тягаться, но в прошлый раз, помогая дотащить тяжелую волокушу обратно с полдороги, проявил себя очень даже прилично. А вторая причина…
Нет, ну все правильно. Хотя напорись они на немцев – это очень вряд ли поможет.
Теорема заболела, Аксиома плачет,
Рядом Алгебра в обнимку…
Или поможет? То есть на обратном пути – точно нет, не такая у них будет ноша… ну, часть ноши, малая: могут и не найти, если обшарят наспех, ища только оружие. А вот сейчас – что такого: идут двое деревенских на менку.
– Лева, ну сам посуди: какой из парня деревенский? – строго произнесла докторша, с сожалением упаковывая для менки старую банку ляписа (пожертвовать хотя бы одним из драгоценных флаконов йода отказалась категорически). Она лечила еще бабушку командира и единственная в отряде называла его просто по имени.
– Почему бы и нет, – пожал плечами тот. – Москвич, но на лето к родне приехал. Так?
Сережа торопливо закивал. Это, между прочим, была абсолютная правда – по крайней мере, насчет родни.
– Зато дойдет и сани дотащит, – подытожил командир. – И с московским видом умные слова сказать сумеет. Только не слишком умничай и поменьше говори, понял? – Сережа кивнул еще торопливей. – И не обрезан. Ты ведь не обрезан, парень?
Изумление было настолько глубоким, что Сережа, комсомолец и сын родителей-комсомольцев, даже кивнуть забыл, только дернулся возмущенно. Как вообще можно заподозрить, что с ним в детстве проделали такую старорежимную чушь?!
– Да станут ли проверять, Левушка? – вздохнула докторша. – Ты же лучше меня знаешь, как у них. Родион Акимович еще сойдет за здешнего, он ведь здешний и есть, а любого чужака…
– Значит, это забота Акимыча – сделать так, чтобы никому за здешнего сходить не пришлось, – устало завершил командир. – Выбор-то каков?
С выбором действительно негусто. Менка предстояла особая.
Партизаны из нижнеконецкого отряда были редкостно богаты съестным, не понять откуда – вроде нет там подходящих деревень… ну, о таком тоже не спрашивают. Поэтому от них в основном получали продукты: муку или хлеб плохой выпечки, промороженные бруски замоченной клюквы, как-то даже кадушка меда перепала. А еще сало, иногда бараньи тушки или копченый окорок, чаще же крупно нарубленные куски конины.
