Рассказывают, поехал к нему на «Ганомаге» прибывший из Берлина офицер со знанием как русского языка, так и местных наречий. Из той конторы, что мистикой занимается. Разговор у них жесткий получился. Немец упирал на то, что Вельсы не славяне и должны быть на стороне родственных им по крови финнов и венгров – союзных арийской расе, которая вернет древние обычаи и традиции. А Василий Иванович предложил из его леса убираться подальше, чтобы хуже не было. Офицерик схватился за кобуру, потом глянул в лицо лесника, побледнел, махнул рукой – мол, быстро уходим. И на выезде мало часть ограды снесли, так и пса гусеницей насмерть придавили. Случайно или нет – неизвестно.

Берлинский гость, как вернулся, сутки лежал, подняться не мог. Потом дал команду – доставить ему этого типа силой. Вместе с дочкой, чтобы было чем на него давить. Первыми пошли полицейские. Три дня по снегу плутали, хутор, говорят, не нашли, замело все, и сами заблудились. Пожалел их дед Вельс, вывел к дороге. Попросил передать, что следующим, кто за ним пойдет, так не повезет. А за задавленного пса – ходу германской технике не то что в его лес, а даже мимо не будет.

Потом специальный егерский отряд по душу отшельника прибыл. С ними еще печальнее оказалось. Совсем не вернулись. Говорили, что их останки потом далеко на севере нашли. В лесотундре полярного Урала. Сгнившая форма, ржавое железо, косточки песцами, птицей и мышами растасканы.

А у немцев проблемы с техникой начались. Как едет что от Заводска до Приречья или кругом леса, так обязательно ломается. Для начала ветку порывом ветра принесет – окна побьет или радиатор, сучок какой хитрый – и покрышку, и баллон насквозь проколет. Гусеницы, те через каждые полсотни метров слетают. Чем глубже в чащобу, тем хуже. Шланги рвутся, электропроводка коротит, и это, как правило, с пожаром. Цилиндры взрываются, карданы лопаются. В общем, к концу оккупации немцы здесь только на гужевом ездили. Все остальное, что забредало, приходилось прицепом вытаскивать. Причем тоже лошадьми да «в быстром темпе». Ну, если трофейную технику использовали, у той еще получалось своим ходом отсюда выбираться. Но лишь в тех случаях, когда за руль наших военнопленных садили.

После войны тут только на «своих» да ленд-лизовских колесах катались. Если «Цюндап» или «Опель» какой, то доезжал исключительно на буксире. Потом потихоньку затихать стало. А вот когда отечественный автопром стал при Ельцине заменяться импортным, опять началось.

Отключился Виктор, ежели по часам смотреть, не более чем на полминуты. А по увиденному в этом провале сознания и не определишь: будто на полноформатный фильм сходил. Может, и многосерийный.

На женщину он теперь смотреть опасался. Даже искоса. Потому обратился к сочувственно разглядывающему его мужчине.

– И что это было? – требовательного тона не получилось, охрип баритон непонятно с чего.

– Да ТО! – хмыкнул Царьков. – Со слов ты мне не верил. А вот эдаким способом проняло. Проняло же?

Дискутировать с этим утверждением желания не было. А вот к сути показанного вопросы возникли.

– Не идет! – минуту повспоминав, заявил гость. – Среди пострадавших машин есть «Вольвы», «Пежо» и пара «японок».

– В том и вопрос, что несколько из сотни, – сразу согласился капитан. – Вот именно эти, если что, как раз естественным путем в ДТП попали. Но остальные-то наверняка «немцы»?

Вместе прикинули пропорции. Получилось 94% – тевтонский автопром. То есть все прочее, кроме этой полудюжины.

– Все равно не сходится, – упирался Сомов. – Я сюда как раз на «германце» приехал. И без проблем!

– Ну, ежели там пару раз за неделю мелькнешь, лес пропускает, – уточнил полицейский. – А вот если чаще туда-сюда… да вдобавок в машине что немецкое, рок или попсу, на всю дурь включить… тут точно попал!

– Ладно, допустим, – продолжил Виктор. – А вот если оно все так, этому деду нельзя как-нибудь объяснить, что война давно закончилась? И с партизанщиной пора прекращать?

Царьков скептически сморщил нос, тронул супругу:

– Как, Ириша, думаешь?

– Пробовали, – сразу откликнулась та. – Не слышит. Он уже давно человеческий вид потерял, с лесом сросся. На старых обидах оба живут…

Продолжить не получилось, потому как очевидная нелепость разговора «взорвала» пришедшего в себя Сомова.

– Да бред какой-то! – быстро взял он себя в руки, буркнул под нос: – Только время тут с вами теряю…

– Не торопись судить, – капитан предостерегающе поднял поросшую рыжим волоском руку. – Вот просто устрой эксперимент. Завтре снова прокатись до Приречья. Да музыку какую подходящую погромче включи. Именно немцев. «Чингисхан», там, или хотя бы «Карл-Маркс-Штадт». Или этот… как там… «Рамштайн» – вот эта беда вообще с первого предъявления срабатывает, причем насмерть – цилиндры вразнос уходят. Нормально доедешь – можешь меня при всем коллективе старым дураком обозвать. Но ты не доедешь, особенно если с этими… которых последними назвал. Но тогда с мотором можешь сразу прощаться!

– Ладно! – согласился страховщик. Спорить дальше не было ни сил, ни смысла. Не удержался, напоследок поддел ставшую непонятной супружескую пару: – А давайте пари! Доеду нормально – с вас, скажем, месячный оклад. Не доеду – с меня два номинала! Если цилиндры рванут – три! У меня как раз запись последнего концерта «Тиля-со-товарищи» есть – ее всю дорогу крутить и буду!

Капитан глянул на жену, уловил ее кивок – на том и порешили.

После ухода приезжего еще с полчасика посидели, собрали с тарелок: что себе доесть, что собакам-кошке, что поросенку.

– Что думаешь? – уже перед сном поинтересовался Царьков у довольной проведенным вечером жены.

– Да все хорошо! – сразу же ответила та. – Деньги он точно отдаст, как раз к рождению внучка и пригодятся. А как первенец на свет появится, так сразу главенство рода перейдет к нашему Васечке. Только внука обязательно надо назвать Иваном, как моего дедушку. Семейная традиция, сам понимаешь. Ну, а потом Василий Олегович переймет власть над лесом у Василия Ивановича и наведет порядок с этими немцами.

– Дай бог, чтобы тесть таки успокоился, – слушая дыхание задремавшей супруги, последней женщины клана Вельс, надеялся Царьков. – А насчет навести порядок с немцами – это во всех смыслах точная фраза. Судьба, видимо, у нас такая – постоянно этим делом заниматься.

В их семье с едой не шутили. Прабабушка Федора и бабушка Лена наголодались во время войны, скрываясь несколько лет на болотах в белорусских лесах. Прадед Иван, проведший те годы на солдатской похлебке, тоже ценил еду обильную и сытную.

Когда дочь Лены подкинула старикам маленькую Машу на присмотр, воспитывали правнучку в том же духе.

На завтрак: яичница, жареная картошка, молочная каша или свежие гренки – никаких бутербродов, только горячее, сытное. В обед меню из трех блюд: борщ или суп, каши, вареники, пирожки и обязательно десерт – кисель, печенье, компот. Ужин был полегче, завершаясь в обязательном порядке обильным чаепитием с вареньем и выпечкой.

Трапезы эти сопровождались традиционными прибаутками прадеда: «Когда я ем – я глух и нем», «Горячо? Студи, дурачье!» – и другими, запомнившимися и полюбившимися навсегда.

Когда Машу припугнули: «Не выходи со двора, а то цыгане украдут!», то это вызвало только один вопрос со стороны девочки: «А они есть давать будут?»

Желание кормить женщины распространяли не только на своих родных, но и на всех окружающих, в том числе животных – как домашних, так и приблудных. Во дворе обычно собирались дюжины кошек и собак со всей округи. Для них Федора специально варила кашу, состоящую из самой дешевой крупы и объедков со стола.

Бабушка Лена особенно баловала собак.

– Звери иногда лучше людей, Машута, – однажды поделилась она, потрепав по голове крупную дворнягу. И обычно неразговорчивая бабушка рассказала: – Когда мы прятались в лесу, я сильно заболела… Лихорадка, сил не было встать. А тут крик: немцы! Мама пыталась нести и меня, и сестру, но я оказалась слишком тяжелой… И она оставила меня в кустах.