Огляделся прапорщик в ночи и тут увидел темным взглядом, что вокруг полно вражьей силы: людей дюжины дюжин и железных телег немало. И еще он уразумел, что маленький отряд Пантелеева врагами обнаружен и вот-вот будет нападение!

«Побьют ведь, не назад ли нам податься?!» – подумал Вес. Но тут позади утробно чавкнуло, и труба окончательно скрылась под землей, лишь комья глины, осыпаясь в яму, выдавали, что она тут была… «Стало быть, судьба, – решил Белицкий, – коли назад ходу нет, биться будем!»

– Пантелеев, – шепнул он лейтенанту, – сейчас на нас херманцы нападут! Они про нас знают! Я с собакой побегу в ту сторону, отвлеку, а вы держите оборону. Как зайду хермани в тыл, вам легче станет. Не робей, воин! – и, присвистнув Херцину, побежал на север, ломая сучья и голося по-оленьему.

Тут как затрещало, засверкало, зарокотало с херманской стороны! Вспыхнул яркий свет, будто солнце зажглось в ночи, и стал следовать за Белицким, освещая его и Херцина. Послышались крики:

– Дас ист айн шнееман! Шнееман унд бэр! Шиссен!

Сильно ударило в плечо, пронзило болью, будто заклятием колдовским долбануло!

Белицкий не стал искушать судьбу, нырнул под время, увлекая за собой Херцина. Сел, отдышался, осмотрел плечо. Спереди и сзади кровоточили дырки, сильно болело. Разводить огонь и прижигать раны не стал, торопился Вес – хоть время теперь не поджимало, но силы здесь утекали быстро, будто в прорву. Да и на запах кровососы могли слететься – отмахивайся потом от них!

Дал Херцину быстро зализать раны, чтоб заразу прибить. Затем наложил краткий лекарский заговор и, не дожидаясь, пока кровь запечется, побежал херманским воям в тыл, роняя на снег вневременья алые капли.

Плохо запомнилось, как вынырнули с Херцином в тылу у херманцев. Как рвал их руками и зубами, нагонял мыслью своей ужас, заставлявший человечков в серых одежках падать и трястись в беспамятстве, биться аки в падучей. Как верный пес прикрывал спину, добивая врагов. Как поднялись, завидев ярость Херцина, залегшие было вои Пантелеева и пошли, пошли с боем!

Плохо запомнилось, ой плохо…

Уж к исходу шел месяц Просинец, когда труба снова выперла из земли в питомнике. Промозглой ночью вылез из нее прапорщик Белицкий. Один, без Херцина и тайного советника. Грязного, израненного и обессилевшего, подхватили его под буры руки караульные бойцы. Отнесли в дом, на кровать уложили. Запрягли Надью, за врачевателем военным отправили нарочного.

И без лекаря бы можно, коли была б Маруся дома! Зализала б она Весовы раны, заговорила, отвела бы хворь мужнюю за порог дома родного. Спасла бы.

Увидала б Маруся, что окромя золотого двуглавого петушка Весова воинская коса заколота пятиконечным камнем цвета запекшейся крови, в середке которого вылеплен в сером железе не то Пантелеев, не то Анорбаев со штуковиной пэпэша в руках.

Долго бы слушала она Весовы рассказы о войне на другом свете. Про рычащие железные самоходные дровни, что плюются огнем. Про херманских ревучих драконов, что мечут смерть не дерьмом, а разрывным железом. Про маленьких и слабых безволосых воинов, отчаянно гибнущих ради жизни на своей Росси.

Но не было Маруси.

А потому прапорщик Вес Белицкий споро уплывал то ли во дрему, то ли в небытие – поди отличи их! И виделось ему, как нашедший свою семью Херцин дрыхнет с первогодками братом и сестрой под корнями вывороченной снарядом ели. Как Пантелеев с Анорбаевым бредут раскисшими дорогами войны от Мошковы на Хермань. А тайный советник, имени которого Вес так и не узнал, убитый лежит обок с мертвым политруком на том берегу реки Мошковолжи.

На тóм том берегу. Который хошь и не на этом свете, а все едино – Родина.

Кабинет начальника сквозил нищетой и безнадегой, как и все прочие присутственные места провинциальных райотделов уже не милиции СССР, но РФ. На втором десятке лет с начала перестройки, трансформировавшейся в катастройку, оперы и следаки разделились на три группы. Микроскопическую, что, скрепя зубами и пряча глаза от бедствующих родных, продолжала добросовестно, без взяток и подношений, исполнять офицерский и гражданский долг. Чуть большую, что высматривала любые, причем чаще всего немалые, возможности заработать или, если новоязом, «подняться» с использованием занятых все более жиреющими задницами кресел и постов. И основную, которая компромиссила между искушениями и совестью.

Виктор Сомов пытался понять, к какому типу относится сидящий перед ним капитан Царьков Олег Николаевич. От этого зависело, как лучше строить разговор и, следовательно, выполнение поставленной руководством задачи. По отсутствию мобилы и даже пейджера, дешевенькому компьютерному монитору, еще советским наручным часам, единственному – обручальному – кольцу, прочим бросающимся в глаза признакам выходило, что служака, в общем, честный. Хотя… некоторые умеют так маскироваться, что не сразу-то и определишь. Может быть, именно он и крышует местную банду «подставщиков». Отчего те так нагло и действуют. По одной из машин уже четвертое представление на выплату! А всего – больше сотни, и все заявлены как происшествия на небольшом, пара десятков верст, участке дороги между Приречьем и Заводском. Такого естественным, нормальным порядком не бывает. Вот потому-то компания и отправила сюда лучшего «безопасника»: разобраться, выявить и пресечь. Крайне желательно с взысканием понесенного ущерба с виновных. Это кроме их обязательной посадки на максимально возможные сроки.

– А, – кивнул Царьков, – подозреваешь, мошенники работают. Но какая в этом выгода? Ну, ясно, когда угон. И машину втихую продал, и выплатой второй раз ее цену получил. А тут? Сломал, отремонтировал – паритет!

– Не паритет, – вздохнул Сомов, гадая, то ли капитан правда не понимает, то ли играет в дурачка. – Выплата по иномаркам у нас идет по текущему курсу валюты. И оценке работ авторизированным сервисом. А ушлые ребятки ремонт, скажем, у дяди Пети в соседнем гараже за бутылку делают. Если делают вообще. А потом опять к нам. Вон, этот уже четвертый раз. Совсем не только совесть, но уже и страх потерял.

– Кто это? – капитан перегнулся через стол, взял документы, хмыкнул. – А, Михалыч! Ему говорят: «Да не езди ты там! Машину пожалей!» А он: «А что я буду кругаля делать, время терять. Страховщики все равно заплатят, не обеднеют».

– Знаете его? – насторожился Виктор.

– А то, – с некой гордостью выдал Царьков. – Конечно, я тут почти всех знаю. Район-то маленький. Но только вы ошибаетесь. Никакого криминала тут нет. Тут другое!

– А что? – настало время «закидывать удочку». – Если поможете, да хоть бы просто подскажете, мы вас не обидим.

– То есть? – на этот раз насторожился полицейский. – Об чем вы это… На что намекаете?

Началась самая деликатная часть разговора. А может, и вербовки. Тут уж как сложится.

– Ну, у страховщиков есть так называемый РПМ, он же резерв предупредительных мероприятий, – начал с самой безопасной части искуситель. – За счет него мы финансируем все то, что повышает эффективность пожарных, медиков, полиции. То есть снижает наши выплаты. К примеру, мы можем купить и передать вашему райотделу новую оргтехнику, мебель и даже автомобиль. Все это абсолютно официально и законно.

– Машина – это, конечно, неплохо, – согласился хозяин кабинета. – А то все уазики на ходу рассыпаются. Да и мебель…

Скривившись, глянул на развалюху-стол, за которым сидели, крашенные ядовито-зеленой краской стеллажи с документами, древний, еще сталинских времен, сейф в углу. Показалось Виктору, что надеялся капитан на нечто другое, потому почти шепотом выдохнул:

– Ну, и просто деньгами можем кому-нибудь помочь, если надо. Наличными. Причем и в валюте. Такие возможности у нас имеются. Но это, сами понимаете, неофициально и конфиденциально. – Быстро добавил, сторожась возможно ведущейся втихую магнитофонной записи: – И, понятно, не сотруднику или иному обличенному властью должностному лицу, а…